Читаем Иерусалим полностью

Роман рассказывает Берту Рейгану, Теду Триппу и остальным, что отныне самый грозный и почетный член их внушительных рядов официально пересаживается на другой автобус. Очаровательно: несмотря на гомофобную репутацию рабочего класса, они всего лишь стебутся точно так же, как если бы он признался, что наполовину ирландец или страдает от рака лица, смешно перекосившего рожу, а потом продолжают общение как ни в чем не бывало. С Дином они обращаются уважительно, несмотря на то, что из-за импульсов обсессивно-компульсивного расстройства он оказывается на том конце гомосексуального спектра, что обозначается словами: «О-о, вы только гляньте на этого чудилу». Тед Трипп спрашивает Рома, кто у них там лошадка, а кто жокей, и тот терпеливо объясняет, что дело не столько в сексе, как можно подумать, сколько в любви. Тед еще откалывает пару сортирных шуток, но вообще он мужик понимающий – всегда был рядом, когда Ром в нем нуждался, и отдаст Рому все, особенно если не спрашивать разрешения. В ночь, когда Ром выходит из подвального бара со все еще звенящими в ушах армейскими издевками, он марширует прямиком в «Черный лев» на улице Святого Эгидия и там в пабе, печально известном своим призрачным населением, находит в передней комнате Теда Триппа за коном в брэг с тучным трубадуром Томом Холлом и владельцем свалки Кудрявым Беллом. Ром садится с Тедом и пару минут болтает ни о чем, пока Тед увлечен игрой, затем встает и уходит. Тед едва ли замечает, что Ром вообще приходил, – не говоря уже о том, что ключей от машины, которые должны лежать на столе рядом с его кисетом, уже нет.

Но все-таки этот семнадцатый век, чтоб его: и начался не за здравие, и в гранд-финале еще явился гребаный Исаак Ньютон. Раскочегаривается все с порохового заговора и головы Френсиса Трешэма на колу в конце Овечьей улицы, затем продолжается Огораживаниями, когда помещикам позволили свободно ставить заборы на общинной земле, узаконили грабеж среди бела дня, а протестовали тогда громче всех как раз местные – обреченные и отважные капитаны, Свинг, Нож и Кошель [160], последний из которых закончил на колу на Овечьей улице всего через полгода после своего зажиточного противника Френсиса Трешэма. Понятно, почему такую популярность набирают отвоевывающие свою землю диггеры и разжигающие классовую войну левеллеры, когда являются в середине 1640-х поддержать Оливера Кромвеля наряду с остальными диссидентами с проповедями и пеной изо рта, для которых Нортгемптон в те годы – как утопический парк развлечений. Весь город встает стеной за Кромвеля. А тот оказывается этаким Сталиным, но без чувства юмора. Так или иначе, а в 1658 году он уже труп, его сын и наследник съебывает во Францию, так что в 1660 году на троне сидит Карл Второй. Немало огорченный ролью Нортгемптона в усечении роста его батюшки за счет головы, он в наказание сносит местный замок до основания, но и о деньгах не забывает. При правлении Карла у некоторых монет с гладкими ребрами появляются ребра гуртованные, чтобы предотвратить обрезание, – хотя эта практика все еще в ходу в 96-м, когда на сцену выходит Исаак Ньютон, Элиот Несс [161] от английских финансов 1600-х.

Стоит Роману в постели обвить руками своего парня и уплыть в темноту за закрытыми гофрированными веками, все безумие его жизни обретает смысл. Когда они с Дином впервые съезжаются в начале 1990-х, во все тяжкие пускается его с Шэрон сын – Джесси. С головой занырнув в рэйв-субкультуру, Джесси лопает разнообразные диско-бисквиты – экстази, кетамин и еще бог знает что – практически до отягченного наркотиками нервного срыва, как и пасынок Берта Рейгана Адам, лучший друг Джесси по мутным замутам и тусам до рассвета. Конечно, Джесси тяжело переживает признание Рома, но в деле есть и другие факторы. Приятель Адам зрелищно сходит с ума и тоже решает, что он гей; голубой ангел с крыльями, подрезанными вероломными женщинами, – без шуток. Джесси, должно быть, показалось, что реальности больше доверять нельзя, и он перестал общаться с людьми, запил, чтобы заглушить теперь уже постоянные галлюцинации, не видеть кошек с человеческими лицами, а где-то в процессе узнает, что в плане заглушения героин лучше алкоголя. Первым передознулся его новый лучший друг-торчок, выпал из мира в спальне Джесси, дома у Шэрон, а спустя несколько месяцев умирает и Джесси, бац – и готов. Ох блять. Шэрон вешает всех собак на Рома, даже запрещает появляться на похоронах. Черный час, а врачи наконец дают имя движущей силе Романа, его противоречивой душе: маниакальная депрессия. Как и у песни сирен полицейских машин или у экономики, оказывается, у Рома тоже есть взлеты и падения.