Читаем Иерусалим полностью

Он обнаружил, что облачен в сорочку и чужую исподницу, нацепил жестяную миску для пудинга на темные волосы, подобно шлему. Ему двадцать один год, он играет в спектакле «Тамерлан» Николаса Роу с друзьями и сокурсниками по Академии диссентеров в Кибворте, Лестершир, исполняет роль сиятельного султана Баязида. Самозваные актеры хохотали до упаду, пока по щекам не побежали слезы, включая старого доброго Обадаю Хьюса, которого они звали Аттикусом, и маленькую Дженни Дженнингс, которую они окрестили Феодосией, – дочь преподобного, руководившего академией. Его собственным прозвищем было Гортензий, и, паясничая в лавандовых юбках, он мечтал, чтобы веселье длилось вечно, чтобы можно было остановить мгновение и сохранить его навсегда – муха смеха и услады в янтаре. Знает Бог, доселе в жизни Гортензия смех был роскошью. Осиротев в нежном возрасте тринадцати лет, он стал воспитанником джентльмена по имени Даунс, растратившего все наследство юнца в катастрофических финансовых спекуляциях в Сити. Вслед за беззащитным и неустойчивым периодом жизни со старшею сестрою Элизабет и ее мужем, преподобным Джоном Неттлтоном, Гортензий нашел свое место в кибвортском учебном заведении, где Божьею милостью ему привили дисциплину и смирение, которые, как он чаял, станут его опорой до скончания жизни. Преподобный Джон Дженнингс и его супруга стали почти что вторыми родителями мальчику, так тепло они приняли его и так пеклись о его образовании. Его потрясло, когда он узнал, что отцом миссис Дженнингс был сэр Френсис Уингейт из Харлингтон-Грейнджа в Бедфорде – тот самый, что заключил злосчастного Джона Баньяна в бедфордскую крепость. Теперь же, сложившись пополам от хохота под дребезжание жестяного шлема по полу и смех друзей, Филип поражался контрасту между этим привольем и непреходящим одиночеством, осаждавшим его в течение практически всей жизни. И он испытывал чувства к Китти Фриман – своей Кларинде, как он ее прозвал, – хотя и страшился, что страсти по большей части безответны. Запнувшись о ляписовую линию – подол своей сорочки, – чем возобновил заливистое веселье, он спрашивал себя, ждет ли его в будущем идеальная партия? Что написано ему на роду Богом, если Бог вообще задумывался о Гортензии? Фигурируют ли жена и подходящее призвание в великом неисповедимом промысле? Что ему уготовано? Что все…