Читаем Иерусалим полностью

Похоже, Марджори это было очень приятно слышать, но Майкл не понимал ничегошеньки. Дальше за столом сидели Джон и Филлис и что-то обсуждали между собой, отхлебывая чай. Казалось, они нравятся друг другу, и, хотя Майкл еще чувствовал легкое разочарование из-за того, что Филлис не захотела быть его подружкой, ему казалось, что из них получится замечательная пара. Напротив него Билл и Реджи все еще строили планы по поимке призрачного мамонта, плюясь друг другу в лицо лиловыми крошками, пока трещали со ртами, неприлично набитыми непрожеванным фейри-пирожком.

Оставшись без собеседников, Майкл подумал, что стоит воспользоваться выпавшей возможностью самому отведать изящные розово-голубые произведения кулинарного искусства. Он поднял искусительный деликатес, поднес к носу и вдохнул теплое благоухание. Как и чай, пирожок отличался сладостным, хотя и расплывчатым ароматом. Майкл понимал, что к оттенкам персика и мандарина примешивается не совсем анис, но все же что-то не менее отчетливое и необычное. Он погрузил зубы в посахаренную сапфировую корочку и почти немедленно был вознагражден нёбным взрывом таких обширных и изящных ощущений, что показалось, будто язык наконец догнал в раю своего хозяина. Пирожок на вкус оказался таким же многогранным и богатым, как, скажем, собор на вид или колокольный звон – на слух. Неуловимая кислинка неизвестных фруктов с полувоображаемых островов звенела по щекам органной музыкой, а воздушная и рассыпчатая текстура напоминала воскресный свет в витраже. Проглотив, он ощутил в своей середке – там, где раньше был живот, – слабую щекотку, разбегавшуюся до самых подушечек пальцев и кончиков белокурых локонов. Чувствуя себя так, будто его дух окунули в парфюм из роз, которым иногда душат поздравительные открытки, Майкл нежился в послевкусии, отдающемся в малыше отголосками, словно гимн. Блюдо переполнило свежей энергией и в то же время было таким сытным, что навевало вялость послеобеденной дремы. Очень противоречивое переживание.

Он подул на чай, как советовала миссис Доддридж, и сделал пробный глоточек. Вкус напоминал о пирожках, но был чище и приятно вяжущим, словно не что-то осязаемое, а жаркий ветер, обдувающий фантомные разум и тело. Майклу казалось, что теперь, на этой отчего-то знакомой кухне со своими друзьями, он доволен и покоен как никогда. Болтовня за столом отошла на далекий задний план – Реджи выяснял у Билла, на что лучше ловится призрачный мамонт, Тетси Доддридж интересовалась вслух у Марджори, не сбивают ли читателей с толку сразу два персонажа призрачной банды по фамилии Уоррен, – но Майклу уже не хотелось следить за разговорами. Он жевал фейри-пирожок и попивал фейри-чаек, обнаруживая, что они пробуждают то захватывающее изумление, которое охватило впервые, когда Филлис вытащила его в Душу.

Тогда все казалось новым, зачаровывала каждая поверхность и каждый рисунок, он терялся в текстуре дерева или протертых розовых нитей джемпера Филлис Пейнтер. Он и не заметил, как с тех пор его восхищение окружающими дивными чудесами потускнело и притупилось, словно он начинал принимать экстраординарную загробную жизнь и все ее прелести за должное. И только когда восприятие оживилось благодаря чаепитию у викария, Майкл осознал, как расслабился и сколько упускал. Теперь же, оглядывая на кухне молочные утренние отсветы, милые царапины и прочие следы износа на столовых приборах, он упивался скромными диковинами и пробирающим домашним ощущением, что они вызывали.

Его взгляд лег на декоративную плитку камина, и он впервые заметил ее ошеломительную детальность. На каждом изразце разными оттенками того же синего, как на блюдцах с традиционным рисунком ивы из китайских легенд, были выписаны разные сцены – четкие линии насыщенной голубизны на фоне ледяного и бледного цвета. Через несколько мгновений Майкл понял, что квадратные панельки расставлены в таком порядке, чтобы отдельные рисунки слагались в истории, как в комиксах Альмы. Если это правда так, самым разумным местом для вступления казалась нижняя левая сторона у камина, рядом с самим мальчиком.