Читаем Иди за рекой полностью

Первый откушенный кусочек был настолько восхитителен, что мне обожгло рот. Я позволила персику взорваться сладостью на моем пересохшем, истосковавшемся языке, а потом сделала несколько укусов не спеша, с наслаждением, будто в них заключалось спасение моей души. Помимо воли я принялась пожирать персик жадно, заглатывая огромными кусками, сок стекал по запястьям и заливался в потрепанные рукава свитера. Через мгновенье драгоценный дар был уничтожен. Я начисто обсосала косточку, не оставив ни единого клочка мякоти, а потом облизнула грязные руки и запястья – собрала последний вкус сока.

Ничуть не утолив голода, я вышла с поляны, где когда‐то была припаркована черная машина. За поляной начиналась узкая проселочная дорога, примерно с полмили она петляла по лесу, а дальше пересекалась с дорогой пошире, устеленной тусклым желтым гравием. Будь я в здравом рассудке, то к этому моменту уже, конечно, поняла бы, где нахожусь, но все мои силы уходили просто на то, чтобы перемещать ослабевшее тело, с огромным трудом переставляя ноги. Дорогу, которая вела вниз по склону, я выбрала не из‐за направления, а просто потому, что не захотела идти в гору. Но именно это и был верный путь домой – я осознала это, когда бесконечная гравийная дорога вдруг потянулась вдоль ручья Биг-Блю и в конце концов слилась с трассой номер 50. Едва взглянув на приближающуюся машину, я как идиотка ринулась через раскаленный черный асфальт на противоположную сторону дороги и ухватилась за металлическое ограждение. Подо мной текла река Ганнисон, медленная и мелкая, и вдоль нее бежали железнодорожные рельсы. К востоку лежала Айола, город и жизнь, по которым я до этого мгновения не позволяла себе скучать.

Воображаю, какое дикое зрелище предстало перед взором водителя автомобиля, который я остановила. Мне это было безразлично, но волосы у меня свалялись в колтуны, а грязная одежда на истощенном теле представляла собой устрашающее зрелище, так что удивительно, что он вообще остановился, когда увидел меня на дороге. Водитель оказался не из местных, но лицо у него было доброе, и он согласился довезти меня до города. Сладкий одеколон и мята, сигареты, обувной крем, бензин, кожа – обычные запахи цивилизации были теперь так непривычны для моего обостренного обоняния, что я еле высидела в машине. Шутливые любезности водителя стали первыми словами, обращенными ко мне с тех пор, как я ушла из дома в апреле. Голос у незнакомца был певучий и низкий, слова звучали бодро и искренне. К счастью, он оказался не болтлив. Я уткнулась головой в теплое оконное стекло, закрыла глаза и позволила рокоту мотора баюкать меня до тех пор, пока я не почувствовала, как автомобиль замедлил ход, съехал с трассы, перевалил через мост и свернул на гравийную дорогу к Айоле.

Я увидела наш ларек, такой нестерпимо родной, а в нем – аккуратные ряды идеальных персиков и ничуть не изменившуюся милую Кору, которая стояла, прислонившись к столбику, и очаровывала проезжего покупателя. Именно персики силой своего непреодолимого притяжения вытащили меня из леса в горах, но теперь, когда они были рядом, я не могла представить себе, как снова стану жить среди них, как буду болтать с Корой, как войду в дверь родного дома. Я стала дикаркой, чужой в своем краю. Я попросила водителя проехать вдоль окраины города и свернуть на нашу дорогу, но и теперь, когда я давала ему эти инструкции, возвращение домой не входило в мои планы. Он снизил скорость и остановился перед темными соснами, за которыми – этого он знать никак не мог – был спрятан дом.

– Точно здесь? – уточнил он, с недоверием обводя взглядом деревья.

– Да, сэр.

Руби-Элис не откажется приютить меня так же, как она приютила Уила. В этом я нисколько не сомневалась. Я поблагодарила мужчину, выкарабкалась из его ароматной машины и побрела через сосны к воротам Руби-Элис. Маленькие собачки, цесарки и игривые цыплята тявкали, кудахтали и разбегались во все стороны.

Не успела я дотянуться до розовой двери, как Руби-Элис приветливо ее распахнула. Она провела меня в дом, поддерживая под локоть, как будто из нас двоих не она, а я была хрупкой старушкой, и в доме я сразу же рухнула на диван. Она смотрела на меня, и в ее ввалившемся глазе читалось нечто, напоминающее жалость, а второй, безумный, был полон тревоги и вместе с тем светился пониманием.

Ее голубые дрожащие руки поднесли к моим пересохшим губам стакан воды. Она накормила меня бульоном и хлебом. Она принесла мне свежий персик, нарезанный, как для маленького ребенка, мелкими кусочками и аккуратно разложенный на изящном фарфоровом блюдце. Хотя в ее домике было тепло, она укрыла меня розовым лоскутным одеялом, и я вцепилась в него, как в напоминание о моем малыше и об Уиле.