Читаем Иди за рекой полностью

Наконец я рухнула на землю среди деревьев. Лежала на спине и отчаянно пыталась дышать. Я помню одно: небо у меня над головой было неистово синим, без единого облачка, и в нем кругами летал краснохвостый сарыч. Я сосредоточилась на его грациозном полете, будто во всем белом свете отныне это единственное, во что можно твердо верить. Непохоже было, будто сарыч охотится – скорее он просто наслаждался полетом, оседлав свой персональный ветерок. Он кружил и кружил, без усилий и даже не размахивая крыльями. И взгляд мой кружил и кружил, следя за его полетом. Я лежала, дрожащая и бездетная, неспособная дотянуться до его радости, бесконечно одинокая. Я больше не ощущала родства со всем миром, которым наслаждалась, пока была беременна. И мне вдруг подумалось – а что, если в тот день, когда мы с Уилом лежали вместе (возможно, даже в тот самый миг, когда спина моя выгнулась в любовном экстазе), вот этот самый сарыч как раз вернулся к себе в гнездо и обнаружил, что его дом разорен и деток больше нет. Что если пик моего наслаждения пришелся на тот момент, когда на сарыча обрушилась беда, – точь‐в-точь как сейчас он радостно кружит надо мной, не замечая моей трагедии?

Впервые в жизни я вдруг задумалась над тем, что я, интересно, делала в то самое мгновение, когда автомобиль с моими родными не вписался в поворот? Играла в саду? Когда машина опрокинулась в первый раз, и те, кого я любила, один за другим вылетали через открытые окна, и их головы раскалывались о камни, возможно, я как раз вгрызалась в сладкий персик? А где я была, когда автомобиль Сета рванул с места и дернул за собой привязанного за руки Уила? Неужели я, как полнейшая идиотка, вытаскивала из духовки идеально подрумянившийся хлеб, когда его плоть в первый раз чиркнула по гравию или когда он выдохнул в последний раз?

Каким же безумием было желать, чтобы сарыч там, высоко в небе, исполнился ко мне сострадания. Как и все, связанное с Малышом Блю, нестерпимую боль от его потери я снесу одна. Сам факт его существования – существования невероятно мягких складочек его шеи, его сладкого дыхания и крошечных сжатых в кулаки ручек – был известен лишь мне одной и лишь для меня одной был важен.

И все‐таки в тот момент я подумала о ней – женщине в белой блузке, второй матери.

Я видела ее лишь урывками – пока пробиралась сквозь кусты и деревья, подкрадываясь поближе к машине, – но мне запомнились ее волнистые каштановые волосы, короткие и стильно зачесанные набок, и то, как она заправляла их за ухо, когда смотрела на своего брыкающегося младенца. Она была хорошенькая, с округлыми скулами и изящным носом, хотя бледное лицо ее не выражало эмоций – возможно, сказалось утомление после поездки на автомобиле, – она безрадостно потряхивала ребенка и похлопывала его по попе, призывая успокоиться и сосать. Время от времени она поглядывала на мужа, который все время стоял, повернувшись к ней широкой спиной, и сначала ругался на соек, а потом смотрел куда‐то в лес и курил, и дым сигареты кошачьим хвостом взмывал и вертелся над его темноволосой головой.

То, что произошло дальше, воображение нарисовало мне так отчетливо, будто я лично присутствовала при этой сцене: когда трескотня соек наконец утихла, женщина настороженно повернула голову, прислушиваясь к первым нежным звукам плача, доносящимся из машины. Сначала, представляла я, она приняла крик ребенка за птичье пение, но потом материнский инстинкт указал ей на ошибку. Я так и видела, как она застегивает блузку, передает своего собственного младенца мужу, подходит к автомобилю – сначала настороженно, а потом решительно, уверенным и быстрым шагом. Я видела, как она заглядывает в окно, ахает, распахивает дверцу машины и, не веря собственным глазам, смотрит на заднее сиденье. А потом – и в этом я нисколько не сомневалась – она торопливо, повинуясь инстинкту, прижимает моего изголодавшегося ребенка к груди и кормит его своим сладким жирным молоком, спасительной пищей, которой я ему обеспечить не сумела.

И пока она вот так держала его у груди, я представляла себе, я надеялась, что она, наверное, подумала обо мне. Стала, наверное, вглядываться полным тревоги и сочувствия взглядом в лес, понимая, что где‐то там молодая мать, такая же, как она сама, которая отдала своего ребенка и в изумлении поковыляла прочь. Поступок вроде этого ее наверняка озадачит, и она станет ломать голову над тем, какие нечеловеческие обстоятельства должны были вынудить женщину принять настолько немыслимое, глупейшее решение.

Я лежала в лесу на земле, по‐прежнему загипнотизированная беспрестанным кружением сарыча, и крепко прижимала к щеке правую руку – ту часть меня, которая последней прикасалась к моему ребенку. Я представляла себе, что оттиск крошечной головки отпечатался в линиях и складках моей ладони, и снова и снова проводила рукой по лицу, надеясь, что, может быть, и он как‐нибудь почувствует мое прикосновение.