Как‐то ночью, когда низкие облака обняли долину, я завернула нас – меня и моего еще не родившегося ребенка – в гнездо из одеял и представила себе, как все животные в лесу делают сейчас то же самое, укладываются спать, устраиваясь так, чтобы было тепло. Я задумалась над тем, что некоторые лесные мамы сейчас тоже чувствуют, как их дети толкаются у них внутри – совсем как мой, а некоторые кормят, заботятся и защищают свое потомство – совсем как это буду делать я. Я вообразила всю ту жизнь, которая в данный момент начинается, продолжается и заканчиваются вокруг меня, от самого большого медведя до самого крошечного насекомого, до семечка, почки и цветка. Здесь в лесу я была не одна. Я была уверена, что Уил все время пытался мне это объяснить. Я нежно обняла шар живота, обняла своего ребенка – но и не только его: я обняла всю ту неописуемую огромность, частью которой себя ощущала.

Я вспомнила ночи у себя в постели дома, когда пыталась уснуть, а Сет и Ог ругались внизу, или друзья Сета напившись орали друг на друга, раскочегаривая во дворе ревущий мотор родстера. Я вспомнила то, что пыталась забыть: как несколько раз просыпалась, потому что в темноте кто‐то дергал ручку моей двери – один из дружков Сета или, может, даже сам Сет – пробовали замок, на спор или поддавшись безумному желанию или темной отчаянной слабости, – и потом слышались удаляющиеся шаркающие шаги: потерпел поражение, спасена.

Я проваливалась в сон в своем новом лесном доме, чувствуя себя элементом великого и загадочного гобелена, в котором все так плотно переплетено, и единственный звук, к которому я теперь прислушивалась, был ровный пульс обширной коллекции бьющихся сердец, вдохи и выдохи миллиона жизней, проживаемых рядом с моей. И я понимала, что еще никогда в жизни мне не было настолько не страшно.

Глава двенадцатая

Июнь давал обещания.

Погода стояла теплая и по большей части ясная. Дни были длинными и – в отсутствие домашних дел, работы на ферме и подачи еды на стол – на удивление вместительными. Часы, которые я проводила сидя на лугу или гуляя по лесу, погруженная в собственные наблюдения и мысли, с каждым днем вызывали у меня все меньше неловкости и казались все более жизненно необходимыми.

За исключением нескольких маленьких форелек, с добычей пропитания мне пока не везло, но на южном склоне холма обильно росли и уже созревали кусты малины, и у меня в саду проклевывались первые листочки, обещая пищу в июле и августе. Ни кролика, ни тетерева в мою самодельную ловушку поймать пока не удалось, но я была исполнена надежды, что благодаря практике и нужде мои навыки будут развиваться.

Однажды в фиолетовых сумерках я сидела неподвижно на поросшей густой травой опушке небольшого соседнего луга. Моя ловушка – захлопывающаяся коробка, которую я смастерила из палочек и нити – была установлена под углом на рогатине из ветки и снабжена наживкой в виде цветка клевера. Я сидела и упрямо ждала – а может, не упрямо, а просто наивно веря в успех своего метода. Вокруг меня и надо мной носились летучие мыши, подхватывая в воздухе мотыльков. Ночные звуки разбудили одного сверчка, потом второго. Тут на окраине луга появилась лань: она вышла из‐за деревьев осторожно, будто на цыпочках. Удивленно распрямила шею, моргнула и легонько потопала ногами, не зная, что обо мне думать. Ее черные глаза блеснули и снова моргнули, и белый хвост нерешительно качнулся взад-вперед. Я не дыша смотрела на нее. С тех пор как я здесь поселилась, я видела многих животных – белок древесных и белок земляных, бурундуков, сурков, кроликов, дикобразов, лис и одинокого койота, охотящегося в поле; стада оленей и лосей, идущих по склонам холмов – но эта лань была первой, кто, как мне показалось, проявила ко мне такой же интерес, как и я – к ней. Мы встретились глазами и долго пристально смотрели друг на друга.

Наконец она грациозно развернулась туда, откуда пришла, и, горделиво вышагивая, скрылась из виду. Через несколько секунд она появилась снова, в сопровождении нежного пятнистого олененка. Я ахнула, пораженная этой простой красотой, и они с безупречной синхронностью повернули головы в мою сторону. Бесшумными осторожными шагами олененок приблизился к матери. Они плавно, бок о бок, пересекли луг и исчезли в листве. Внезапно в кустах, из которых лань появилась в первый раз, послышался шорох. Я приготовилась увидеть преследующего их хищника. Но вместо этого из‐за ветвей выскочил второй олененок, еще меньше и нежнее первого. Он бросился через поляну – догонять маму и брата, такой худенький и неуклюжий, что у меня сжалось сердце.

В один из последующих вечеров я снова их увидела – любимый олененок шел рядом с матерью, а малыш-недоросток опять отставал, и все трое с любопытством подошли к ручью у самой хижины. Испытав меня еще раз на закате следующего дня, они стали каждый вечер приходить к моему лагерю напиться. Их доверие дарило мне ощущение, что я не одна, и я каждый раз выдыхала с облегчением, когда слабенький малыш появлялся из‐за кустов и решительно устремлялся за своей семьей.