Читаем Иди за рекой полностью

Схватки длились несколько дней, постепенно усиливаясь, и с каждым новым приступом я чувствовала себя все более неопытной, дикой и напуганной. Больше всего меня страшила неизбежность родов, как будто бы я вскочила на дикого жеребца и теперь у меня нет иного выбора, кроме как скакать на нем, пока он меня не сбросит. Мысли о еде сняло как рукой. Все, что было вокруг, исчезло. Я была вся сплошь тело, распахнутая рана. Когда боль стала невыносимой, я завопила, захрипела и упала на колени посреди своей поляны, раскачиваясь на четвереньках, как больное животное. К тому моменту, когда мне стало уже казаться, что бедра вот-вот вышибет в стороны и они улетят в противоположных направлениях, я кое‐как умудрилась вползти в хижину. Не помню, чтобы я раздевалась, но скоро я уже сидела голая на корточках на земляном полу, вцепившись в край кровати.

Помню, как потянулась дрожащей рукой к влагалищу, но вместо него нащупала между ног твердую макушку крошечного черепа. Не помню, как стащила розовые одеяла с кровати на землю подо мной; не помню череды потугов, которые вытолкнули ребенка и он выскользнул из моего тела; смутно помню, как упала на колени и прижала его, вертлявого, будто уж, к своей груди, а наши тела все еще были соединены багровой пульсирующей пуповиной. Единственное, что я помню о появлении своего сына на свет совершенно отчетливо, это то, что он не двигался.

Он был крошечный и безжизненный, будто кукла, движение ему сообщали лишь мои дрожащие руки. Мой усталый разум пытался увязать действительное с невозможным. Мощная живая сила, которая так настойчиво рвалась на свободу, исчезла. Я понимала, что нужно сделать что‐нибудь, чтобы его спасти, но я была всего лишь маленькой глупой девчонкой, одной посреди диких безлюдных гор, которая понятия не имела, что делает. Ясное дело, ребенок умрет, – подумала я в бреду и безумном отчаянии, и сама я, истерзанная и изможденная, истекающая кровью, конечно же, отправлюсь за ним следом. Мне не пришло в голову ничего другого, кроме как заорать.

– Живи! – закричала я, возможно, обращаясь не только к младенцу, лежащему у меня на коленях, такому синему и неживому, но и к себе самой. – Живи! – всхлипывала я снова и снова, как будто бы это слово могло оживить мертвого.

Но тут, я клянусь, рядом со мной появился Уил. Он поднял нашего ребенка повыше и уложил головкой мне на локоть. Потом потянул меня за свободную руку, и мы стали вместе растирать грудную клетку малыша, точь‐в-точь как Уил это делал тогда с неживым щенком Руби-Элис. Сначала мягко, потом настойчиво, целеустремленно, Уил водил моей расправленной ладонью над сердцем ребенка, переворачивал его и гладил пушистую спинку, потом переворачивал обратно, растирал и призывал к жизни. Уил дунул в крошечные синие губки нашего малыша. Но он все равно не оживал.

Уил не сдавался. Моими ладонями он стал быстрыми кругами растирать грудную клетку младенца – тоненькие полоски ребер, мягкую, как шерсть ягненка, фиолетовую плоть. И вдруг будто кто‐то резко повернул немыслимый мистический выключатель – малыш сделал вдох. Звук был хриплый, глубокий и забитый, и совершенно неожиданный. Я перевернула его лицом вниз и постучала по спине, пытаясь прочистить легкие, а когда это не сработало, снова развернула к себе лицом и просунула пальцы в слизь, забившую крошечный беззубый рот. Он с клокотом вдохнул еще раз, слабо и неуверенно. Я поднесла его рот к своему, резко втянула воздух, выплюнула слизь, снова прижалась губами к его губам и опять вдохнула, вызывая в нем жизнь с такой же настойчивостью, с какой солнце выманивает из почвы ростки.

Никогда в жизни я не слышала ничего прекраснее, чем первый крик моего малютки сына. С восхищенной улыбкой я повернулась к Уилу и с изумлением обнаружила, что его рядом со мной нет. Но он там был, всего несколько секунд назад, он помогал мне спасти нашего ребенка. И все же единственное осязаемое присутствие Уила было в самом ребенке, который понемногу розовел и уже вопил. Левой рукой я прижала его к груди, а правой стянула с кровати еще одно одеяло. Вытерла ребенка и завернула, нежно приговаривая срывающимся голосом, чтобы успокоить его плач. Я знала, что надо придумать, как бы перерезать пуповину, но была в состоянии лишь прижимать его к себе и раскачиваться взад-вперед, плача от радости, изумления и благодарности. Мой ребенок жив. Возможно, я все‐таки не такая глупая девчонка, какой себя считала: ведь создала же я новую жизнь и помогла ей выйти на свет.

Когда он распахнул свои маленькие припухшие глазки и в первый раз с любопытством на меня посмотрел, я была поражена настолько, что не передать словами. Все эти месяцы я полагала, что существо у меня внутри – незнакомец, загадочное создание или, может быть, заслуженная плата за грехи. Мне и в голову не приходило, что я его сразу узнаю – узнаю каким‐то глубинным чутьем, которому нет названия, узнаю ребенка с этими темными глазами, до дрожи знакомыми.