Читаем Иди за рекой полностью

Мое самое живое воспоминание о том, как я проснулась на следующее утро, – это пришедший на смену страшной грозе веселый птичий хор. Спросонья я никак не могла сообразить, где нахожусь, но, услышав за стенами хижины длинные трели краснокрылых дроздов, глухое тройное воркование горной голубки, гомон синиц, зябликов и воробьев, узнала их.

Я смутно припоминала, что среди ночи очнулась на грязном полу и проблесков сознания мне хватило лишь на то, чтобы снять мокрые ботинки и носки и перебраться с земли на постель, в благословенный ворох одеял. Проснувшись от звуков птичьего пения, я поглубже зарылась в тепло постели. Потерла живот, чтобы пробудить в нем хоть какие‐то признаки жизни, и с огромным облегчением почувствовала, как малыш три раза тихонько меня пихнул.

Кожа у меня на руках и на лбу была стянута коркой засохшей грязи, уши и голова под сырыми волосами замерзли. Я прибавила теплую вязаную шапку к мысленному списку необходимых вещей, которые я либо забыла, либо не захотела воровать у папы, либо по глупости даже о них не подумала или просто не смогла бы унести: нормальную лопату, брезент, ведро, карандаш и бумага, ружье.

Я размышляла обо всем, без чего мне придется научиться обходиться, и тут снова услышала этот голос – как и прошлой ночью, мрачное и отчетливое уведомление о том, что мой план не сработает.

Мой план не сработает.

Я чувствовала себя глупой и напуганной, страдающей не только от жестоких обстоятельств, но еще и от собственной дурости. Нестерпимо хотелось освободить мочевой пузырь, но я никак не могла собраться с духом и встретиться лицом к лицу с тем, что лежит за пределами этого кокона из одеял. Мне не было места ни здесь, ни где‐нибудь еще, и я понятия не имела, что делать.

Я вспомнила то далекое утро, когда я проснулась и начался первый день моей жизни без матери. Всю ночь мне снилась черно-белая патрульная машина шерифа Лайла и то, как папа втайне ото всех упал во дворе. Я открыла глаза, зная, что моей матери, моего Кэла и моей тети нет дома, нет нигде, и с этим ничего нельзя поделать. Золотой утренний свет, льющийся ко мне в комнату, был нестерпим. Я сделала единственное, до чего смогла додуматься в свои недавно исполнившиеся двенадцать лет. Я метнулась из постели в темный стенной шкаф и заперлась в нем.

Несколько часов спустя Сет обнаружил меня там, но не стал требовать, чтобы я вышла. Потом меня пыталась выманить Кора Митчелл, но я даже не пошевелилась. Папа так и не пришел. Я представляла себе, что он в конце коридора в собственном стенном шкафу – прячется, как и я, в нафталиновой темноте. Днем кто‐то поставил у меня перед дверью тарелку еды, и запах был слишком соблазнительным для голодного ребенка, устоять было невозможно. Я нерешительно подбиралась к теплым порциям незнакомых запеканок – видимо, их готовили и приносили нам сочувствующие жители города – и ела, сначала потихоньку, а потом жадно, заталкивая в рот огромные куски. Я презирала себя за это – за то, что принимаю пищу, за то, что живу дальше, – но ничего не могла с собой поделать. Мною двигало нечто, что было сильнее меня: сначала первобытный голод, потом любопытство, заставлявшее совершать вылазки на цыпочках из комнаты и вниз по лестнице, которые вскоре стали регулярными, и, наконец – присвоение маминой роли главной опекунши и кормилицы семьи. Я ничего не решала, а просто подчинилась необходимости.

Вот и теперь, независимо от того, сработает ли мой план выжить в горах и произвести здесь на свет нашего с Уилом ребенка, я понимала, что нужно просто жить дальше. Нужно опустошать мочевой пузырь. Нужно есть. Точь-в‐точь как когда‐то я приняла жизнь без матери, теперь я приму жизнь матери. Внемлю зову необходимости. Справлюсь.

Когда я приподняла оленью шкуру и вышла в птичий гомон и прохладный утренний воздух, чтобы присесть на корточки недалеко от хижины, все выглядело так, будто никакой грозы тут и не было. Луг стелился передо мной, влажный и совершенно спокойный. В каждом новом листе, травинке и почке начинала разворачиваться весна. Восходящее солнце освещало лишь самые края горных вершин, сиянием, мягким, как взбитое вручную масло. Подножья холмов и долина лежали в тени, терпеливо дожидаясь, пока свет насытит их лоскуты зелени, высушит их грязь, растопит их отступающий снег. Я вдохнула побольше этого покоя, подержала его в тугих баллонах легких и медленно выпустила обратно.