Читаем Идеальные поломки полностью

И вот этот осёл остановился и стал как вкопанный, столь окончательно и бесповоротно, как могут стоять только упрямые ослы. Он решительным образом отказывался сделать даже маленький шажок вперёд, не обращая внимания на яростную жестикуляцию и проклятия, на грозный бич, которым хозяин размахивал над его крупом. Правда, ему вряд ли приходило в голову, что дорожное движение может застрять из-за его повозки-невелички. Однако это оказалось заблуждением, и через несколько минут на Виа Кьяя в этом месте образовался клубок, который было уже ни разобрать, ни распутать. Транспорт встал так безнадёжно-недвижимо, что доходил уже до точки кипения, что не удивительно в городе, привыкшем к извержениям Везувия². Гул клаксонов, сопровождаемый истерическим хлопаньем автомобильных дверец, сделался оглушительным. Виновников затора окружила толпа, с каждой минутой растущая, и вскоре, пожалуй, можно было утверждать, что происходящее доставляет людям удовольствие.

Неаполь на почтовых карточках. Кон. XIX – нач. XX в.

При этом, сколь ни всецело застрявшие в давке водители казались поглощены разрешением этой ситуации, всё же заметное их число самым примечательным образом проявляло интерес к норовистому somarello[1] устроившему переполох. Даже в разгар общей лихорадки люди не теряли внутренней связи с этим осликом и, выбравшись из своих экипажей, тянулись к нему с охапками сена, пучками петрушки, крапивы и даже букетиками цветов, которые они подносили к морде животного, проявляя тем самым близкую осведомлённость и компетентность в вопросах питания и ухода за этим животным. Создавалось впечатление, что их автомобили образовали собой какой-то зеленной обоз. Однако на самого cuiccio[2] все эти приманки и яства не производили, похоже, никакого впечатления. Он не трогался ни вперёд, ни назад, но сами усилия, предпринятые неаполитанцами, наглядно свидетельствовали, что они, хоть и отойдя естественным образом от своего прежнего сельского житья, всё же далеко ещё не сделались вполне горожанами, но продолжают жить в своих городах некой огромной деревенской общиной – во всяком случае, так было в двадцатых годах.

Аграрная подпочва города проявлялась среди прочего и в том, как необычно здесь содержат животных. Как-то раз я решил навестить одного своего знакомого в Неаполитанском университете, одном их старейших в Италии. Поднимаюсь в аудиторию философского семинара. Все двери распахнуты, но внутри никого. Я возвестил криком о своём приходе, но ответа не получил. Прошёлся по аудиториям, но единственное, что под конец услышал, было куриное кудахтанье. Я пошёл на звук и увидел картонную коробку, в которой сидела курица. Вслед за этим я обнаружил ещё несколько таких коробок с курами и подумал, что коробки эти на удивление хорошо подходят для обитания кур. А ещё и коз! Козы вообще играют важную роль при охране денег в лавках, пока хозяева уходят на обед. Козы – очень чуткие животные, и голос у них громкий и пронзительный, так что ни один вор не избежит их гвалта.

Уличные сцены. Неаполь. Кон. XIX – нач. XX в.

Но самый необычайный способ обращения с животными открылся мне в Порта Капуана, одном из древнейших кварталов Неаполя. Там были дома, где жильцы держали коров на четвёртом и пятом этажах. Животных заносили наверх ещё детёнышами, на руках. Там они скоро разучивались стоять, их копыта превращались в нечто вроде больших ногтей. Их растили в корзинах с удобными ручками, передавая от окон до входных дверей и обратно с помощью верёвок: вверх для кормёжки, вниз для испражнения. Таким способом эти люди мнили уберечься от туберкулёза. Неаполитанцы не употребляли молока из бутылок, дойка должна была происходить на их глазах. Посему день в остальных кварталах города начинался с мычанья коровьих стад. На рассвете между пятью и шестью часами утра стада прогоняли по городу и рассеивали между домами хозяев, где коровы и подвергались дойке.