Майор Ткаченко передал содержание разговора с капитаном-директором морского кафе «Ассоль».

— Теперь моя очередь, — сказал Мартирос Степанович. — Боюсь, что оправдались наши самые худшие предположения. В городе действует группа неизвестных нам пока разведчиков. С той стороны… Судя по расшифрованным, наконец, радиограммам, они так или иначе завязаны на теплоход «Калининград», находятся среди иностранных туристов, совершающих круиз по Черному и Средиземному морям. Будем искать…

Но их там восемьсот человек! — воскликнул Сергей Гутов.

— Именно так, молодой человек, — покачал головой начальник управления. — А что делать? Надо… По всей вероятности они прибыли за каким-то ценным для них грузом. Но то, что представляет интерес для потенциального противника, безусловно во вред нашему государству. Чем это может быть?

— Или кем, — заметил полковник Картинцев.

— Не исключаю, Валерий Павлович, — согласился Вартанян. — Допускаю, что словом «товар» они закодировали личность агента, которого хотят вывезти на «Калининграде», или нужного им человека, обладающего некими секретами военного или политического характера.

— От ваших друзей в милиции поступило сообщение, — сказал полковник Картинцев. — Они считают, что это может нас заинтересовать… Неожиданное самоубийство некоего пенсионера Горовца.

— Самоубийство? — поднял густые брови Мартирос Степанович. — Каким боком оно ложится к нашему делу?

— Безмотивное происшествие, товарищ генерал. Этот Горовец известен как селекционер, садовод-любитель, широко развернул дело, обменивался семенами и опытом со всем Союзом. Полное согласие и благополучие в семье. И вдруг… Разнес череп выстрелом из ружья. Странная записка сыну. Будто хотел в чем-то признаться, но сил дописать не хватило. И был у него некто перед этим. Соседи видели, говорят — чужой.

— В каком смысле? — спросил генерал.

— Не здешний… А главное — сын Горовца, Александр, заведует той самой лабораторией в Дижуре. Помните, к ней уже проявляли интерес супостаты…

— Гм, — хмыкнул Вартанян, — связь прослеживается… Пусть и это событие возьмет на себя майор Ткаченко. Вы слышите, Владимир Николаевич? Тяните уж весь воз сразу.

— Понял вас, товарищ генерал, — ответил Владимир. — Потяну…

— Теперь по поводу Мордвиненко, — продолжал Мартирос Степанович. — Не нравятся мне эти разночтения. Он говорит, что приехал утром, дочь это подтверждает, а соседа разбудил ночью работающий двигатель «Москвича». Зачем понадобилось темнить директору кафе? Что произошло ночью во дворе его усадьбы? Ведь по времени Мордвиненко должен был столкнуться с Андреем Балашевым, поднявшимся ни свет, ни заря и удравшим из Лавриков на свою погибель… Словом, установите постоянное наблюдение за его домом, за ним самим. И в кафе тоже. Фиксировать все контакты Мордвиненко? Не по душе мне и то, как лихо он отбарабанил Владимиру Николаевичу все сведения о фронтовом товарище и логично объяснил, почему у него нет адреса. Ха! Не успел записать… А спали они в лесу. Вроде и алиби, а как его проверишь? Нет, этот Никита Авдеевич — тертый калач, в уме ему не откажешь…

— У меня создалось впечатление, что передо мною айсберг, — сказал Ткаченко. — Не в смысле того, что ледяная гора. Нет, Мордвиненко говорил со мною любезно, даже с некоей теплотой. Только вот не исчезало ощущение… Как бы это получше выразиться. Ну, словом, не весь он был передо мной, не целиком.

— Стой, Владимир Николаевич, — засмеялся генерал. — Так мы с тобой до раздвоения личности договоримся. Ты мне лучше скажи, майор: есть за этим твоим айсберговым ощущением нечто материальное? Можешь ты толково объяснить, ссылаясь на реальные факты, что именно смущает тебя в личности Мордвиненко?

— Пока не могу, — искренне сказал Владимир.

XLI

Он хотел, чтобы перед отходом «Калининграда» в рейс Алиса пришла к нему домой. «Надо же нам проститься, — сказал Владимир. — Поговорить…» И Алиса согласилась, предупредив, что только вот разговоров никаких не надо. «Я совсем — совсем другая, Володя, — сказала она. — Нет, не так… Я прежняя, Володя. Такая, какой была тогда в Голицыне. Ты понимаешь? А остальное — наваждение. Помешательство временное… Теперь я выздоровела, Володя. Ты веришь мне? Выздоровела…» Верю, сказал Владимир, теперь я тебе верю, малышка.

Но утром Алиса позвонила Владимиру Ткаченко и сказала, что, к сожалению, не сможет до отхода судна заглянуть к нему.

— Прости, Вова, — виновато проговорила она, — уж так получилось… Доставили новую литературу на иностранных языках. Мне надо ее принять и разобрать до того, как мы выйдем в море. Ведь пассажиры уже прибывают на судно из отелей и экскурсионных поездок.

— Жаль, — стараясь придать голосу безразличную сухость, произнес Владимир.

— Вова! — воскликнула Алиса. — Ведь это ничего не значит… Ведь ты хотел меня принять у себя, следовательно, располагаешь каким-то временем. Вот и приезжай ко мне на судно… Тут уж я улучу минутку для тебя, не выходя на брег. Приезжай, Володя!

— Мало, — сказал Ткаченко.

— Чего «мало»? — не поняла Алиса.

— Минутки мало. Хочу много минуток. На всю оставшуюся жизнь.