Читаем Яблони на Марсе полностью

Я чокаюсь с ним своей банкой, делаю глоток, блуждая рассеянным взглядом по комнате. У нас тут и стеллаж, уставленный багровыми корешками классиков, и бюст Циолковского, и кадка с мохнатой пальмой, и фонотека с ностальгическими пластинками психоделического рока — от «Песняров» до «Аквариума», и обязательные репродукции Куинджи и Дейнеки на стенах, и мини-бильярд, и даже массивный автомат для газировки с сиропом. Все, чтобы почувствовать себя как дома.

В комнату заглядывает дежурный связист:

— Морально разлагаетесь?

— Ой, Жора, разлагаемся, — сияет Корн улыбкой чеширского кота.

— Дерябин, у тебя личный вызов по четвертом каналу. Снизу!

— С Марса?!

— Ага, — растерянно улыбается связист. — Элизий-четыре. Ждешь кого?

— Кто это, кто это, Антоха? — частит Корн. — Это ведь та, про кого я подумал, да?! Да?!

Я медленно отставляю банку на стол. Выбираюсь из уютного плена кресла.

— Эй-эй, Антоха, чего это у тебя с лицом? Ты только тут не падай, слышишь? По этому полу Жора своими сапогами ходил, он антисанитарный! Верно, Жора? Может, проводить тебя до КП?

Изображаю что-то вроде улыбки. Прикладываю палец к губам:

— Корн, умоляю… ни слова!

— Вас понял, Герань! Затыкаюсь!

У Агнии новая стрижка — короткая, озорно-мальчишеская. Косая челка падает на глаза. Глаза — все те же. Глубокие зелено-янтарные омуты, в которых хочется утонуть. Коллапсары зрачков, в которых хочется потеряться навсегда.

— Ты забыла у меня свою сережку.

— Я ничего не забываю, Дерябин.

— Так и думал. Хотелось так думать, во всяком случае…

— Рада тебя видеть.

— Я-то как рад. Думал, ты все еще на Поясе астероидов.

— Прилетели только сегодня. Провели первичную разведку. Развернули «Челюскинца», обживаемся. Теперь тут предстоит много работы.

— Знаю, мне уже товарищ Зубаков сообщил по новостям.

— Ох, Антон… В своем стиле!

— Ох, Агния! Как всегда — обворожительна в гневе!

— Мы тут разворачиваем клим-купол. На равнине Элизий, у самых Борозд Гефеста. Это я к тому… Что тебе теперь, наверное, полагается отпуск?

— Так точно, две недели.

— Знаешь, у нас тут, конечно, от добровольцев нет отбоя, но работы хватает. Работы ужас как много. Я помню про ваши традиционные крымские недели с Корнеевым, но… ты ведь еще помнишь, как водить краулер?

— Мне надо подумать над этим предложением, дорогая моя.

— Ну, тогда, дорогой мой… до связи?

— До связи, Агния.

Я некоторое время смотрю на экран, все еще слышу эхо ее последней фразы, сказанной, прежде чем отключить визор: «Люблю тебя».

— А я тебя, — беззвучно шепчу в ответ.

Я вытаскиваю из нагрудного кармана футлярчик, в котором хранил все это время ее сережку. Бережно вытаскиваю, смотрю на свет ламп — на запаянные в стекло крошечные гранулы земной почвы.

Возвращаюсь в кают-компанию:

— Есть неплохая мысль по поводу отпуска, Корн.

— У меня тоже. Как насчет такого: рвануть в Крым, все две недели не вылезать из гамака, на визоре — «Старики» и «Тихоход». И целое море пива и горные хребты шашлыков, а? Каково?

— Кое-что получше…

— Готов воспринимать, Контроль. Излагайте вводную.

— Две недели в респираторе и защитном костюме, тучи красной пыли, очень тесно и холодно, компот из концентрата и замороженные котлеты. Каюты с низкими потолками. Работа с утра до вечера. Искусственный свет. Отвратительный кофе. Но… совершенно фантастические закаты. А уж люди какие приятные! И, кстати…

— И кстати?

— Ты же еще помнишь, как водить краулер?

Он щурится, качает вихрастой головой, сминает пивную банку гармошкой. Встает с кресла:

— Герань… готовность два!

— Форсаж! — улыбаюсь я, ударяя со штурманом кулаком о кулак.

— Я люблю тебя, — сказал Матвей.

Отстранившись от микроскопа, я поправила защитные очки.

Очки были желтые и добавляли всему, что видишь, какое-то радостное, солнечное настроение. Но с тем выражением, которое было на лице у Матвея, не под силу было справиться даже моим волшебным желтым очкам. На лице его, помимо всегдашней мрачности, теперь читалось отчаяние, совершенная безысходность, предельная печаль…

— Извини, что?

Зря переспросила. До меня-то смысл сказанного уже дошел. А вот на Матвея теперь стало страшно смотреть:

— Давно хотел сказать… И вот… Я подумал, что…

Он скомкал окончание фразы, сделал неопределенный жест рукой, указывая в сторону панорамного окна станции.

За окном падал снег. Ну да, конечно…

Снег шел всю неделю. Первый снег планеты. Знак грядущих перемен. Самое время делать решительные поступки. Закрывать гештальты.

Я не знала, что ответить. Расправила несуществующую складку на рукаве белого рабочего комбинезона.

Матвей мое молчание понял по-своему:

— Извини, что отвлек… Просто, мне было важно, чтобы ты знала. Если ты когда-нибудь… Я буду всегда… Словом… Извини, Инна.

Окончательно смутившись, он вышел. Аккуратно задвинул за собой переборку.

На рабочем столе, между стеллажами с пробирками, остались принесенные им цветы.

Мне не дарили цветов со времен защиты диплома.

Здесь им просто неоткуда было взяться.