Читаем Я тебя рисую полностью

      — Не бойся. С тобой все будет хорошо. Идем.

      Я набрала в бурдюк воды и пошла за Линтаром.

      — А почему они так странно называются? Загонщики? Они разводят каких-то животных?

      Он усмехнулся, качнул головой, посмотрел на меня.

      — Они называют себя ххрра. Загонщиками их зовут арманцы. Потому что в загонах они держат женщин, Ева. И своих, и тех, что крадут у нас. Понятия брака у них не существует, женщины в загонах принадлежат всем… самцам. И считается, что чем больше у них будет сношений… тем лучше. Подробнее объяснить?

      — Не надо, — пересохшими губами прошептала я. О, Создатель, какой кошмар! Инстинктивно я сделала шаг ближе к арманцу, почти прислонилась к его боку, и он снова усмехнулся.

      — В Ранххаре я слышала, что загонщики требуют от вас жертву…

      — Да. Это древние договоренности. На загонщиков Цветок Тлена влияет меньше. По договору они чистят наши долины от него, а мы отдаем им жертву… Девушку, понятно. Обычно кого-то из пленниц, — он говорил равнодушно, а я сжимала зубы, не желая даже представлять подобное варварство, — но с каждым годом цветов становится все больше, а арманцев все меньше. И загонщики решили, что вместо одной жертвы они вполне могут забрать всех наших женщин. Несколько раз мы откидывали их за ущелья, но они все равно возвращаются к границам долин.

      — Но зачем им ваши женщины? У них что, своих мало?

      — В том-то и дело, Ева… Свои у них почти не рождаются. Да и у нас девочек рождается очень мало. Впрочем… В прошлом году в Ранххаре родилось четыре ребенка. Девочка одна…

      Я опешила настолько, что даже остановилась.

      — То есть как, четыре? За весь год? В огромной долине? Да только в твоем замке проживает сотня человек! И всего четверо детей? Но… почему?

      Он повернул голову, окинул взглядом ущелье, увитое красивыми белыми цветами. И в желтых глазах я отчетливо увидела ненависть.

      — Цветок, Ева. Он так влияет на нас.

      — Но ведь можно как-то его уничтожить? Неужели нет способа?

      — Есть, — он отвернулся. — И именно этим я и занимаюсь.

      — Ты занимаешься завоеванием мира за Стеной, разве нет?

      Линтар пожал плечами и замолчал, словно потерял интерес к теме разговора. А я шла, раздумывая над тем, что услышала. Мне было трудно все это осознать, ведь в моем мире арманцы всегда представлялись страшными чудовищами, без чувств и жалости, убийцами и монстрами. Впрочем… я вспомнила, как стоял Линтар над телом моего отца в троном зале Идеггории, и скривилась. Они и были чудовищами и монстрами!

      К полудню мы пересекли ущелье и стали подниматься на горное плато. Идти стало тяжелее, земля здесь была усыпана валунами и скользкими камнями, между которыми скрывались расщелины и ямы. Арманцу в его сапогах было проще, он ступал уверенно, а вот у меня на ногах были лишь тонкие кожаные подошвы, и веревки, обвивающие щиколотки. В такой обуви ходить по скалам не слишком-то удобно. Но другой все равно не было, так что приходилось довольствоваться этой. Арманец меня поддерживал, но темп не сбавлял. Я видела, как напряженно и внимательно он раз за разом осматривает окрестности, как раздуваются его тонкие ноздри, принюхиваясь. Он даже не разговаривал, видимо, чтобы лишние звуки не мешали слушать. Да и я не имела желания болтать, потому что выбивалась из сил, прыгая с камня на камень.

      Линтар не выказывал признаков беспокойства или нервозности, но я чувствовала, что он торопится пересечь плато как можно скорее. Мы даже не остановились на обед, взбираясь все выше и выше. Но сделать передышку все же пришлось, потому что при прыжке на очередной валун я не удержалась, и ступня соскользнула, проваливаясь в щель между камнями. Я вскрикнула от боли.

      Линтар мигом оказался рядом, закинул мою руку себе на плечо, осторожно вытащил меня из расщелины. Быстро ощупал лодыжку.

      — Не сломано, — успокоил он. — Просто ссадина. Надо перевязать.

      Я со вздохом села на теплый камень. Кожу я ободрала не сильно, больше испугалась. Арманец присел рядом, смыл кровь водой из бурдюка, потом снял свою рубашку и оторвал рукава.

      — И так засохнет, — пробормотала я.

      — Загонщики учуют запах твоей крови за тысячу шагов, — не поднимая на меня глаз, сказал он. Сорвал какую-то травинку, пожевал и нанес смесь на мою ссадину. Я поморщилась. — Даже я чувствую твою кровь издалека, а у них нюх еще лучше. — он разорвал ткань на полосы, туго обмотал мне ногу. — На запах самки они придут отовсюду. Надо уходить, и скорее.

      Я посмотрела сверху вниз на его склоненную голову, на сильные руки, что накладывали повязку. На его предплечье появился новый рисунок: черный, словно выжженный. Я тронула пальцем раньше, чем успела подумать.

      — Что это? Ожог?

      Он резко вскинул голову, ладони так и остались лежать на моей щиколотке.

      — Да. Это метка брачных уз. Выжигается на руке мужчины во время первого соединения с женой.

      — Зачем? — не поняла я.

      — Чтобы не только девушке было больно, — усмехнулся он. — И чтобы всегда помнить, что без боли не бывает счастья. И преодолев ее, арманцы приходят к пониманию. Таков обычай, Ева.