Читаем Я, Мона Лиза полностью

1493-й — год спустя после смерти Лоренцо, первый полный год правления Пьеро — прошел для меня во мраке. У меня начались месячные, и я делала все возможное, чтобы скрыть этот факт от отца, даже подкупала прачку, чтобы та не обмолвилась о пятнах на простынях. Но все равно отец начал заговаривать о потенциальных женихах. По его словам, он сдержал обещание, данное моей матери, и не его вина, что Лоренцо умер, так и не успев высказать свое мнение о моем браке. А доверить мою судьбу этому болвану Пьеро, разумеется, никак нельзя — он уже не раз доказал свою полную бесполезность в качестве главного свата Флоренции, позволив заключить нескольких союзов, вызвавших неодобрение знатных семейств. Нет, мой отец желал видеть рядом со мною известного человека, занимающего видное положение во флорентийском обществе и в то же время набожного. Со временем именно такому человеку он собирался отдать меня в жены.

К счастью, я была все еще очень молода, и у отца дальше слов дело не шло. Несмотря на наши непростые взаимоотношения, я не сомневалась, что отец любит меня и сильно тоскует по моей маме. Я была его единственной связью с нею, и поэтому, как мне казалось, он не спешил со мной расстаться.

В тот год разговоры об ангельском Папе — божественном понтифике, избранном Богом, а не людьми, — слились еще с одной старинной легендой — о пришествии второго Карла Великого, который очистит церковь. А затем этот Карл Великий объединит весь христианский мир под духовное начало ангельского Папы.

Дело усугублялось тем, что на французском престоле восседал Карл, который прислушивался к подобным легендам, принимая их близко к сердцу. К тому же он имел виды на Неаполь, решив, что это южное княжество у моря по праву принадлежит ему. В конце концов, оно ведь было вырвано у французского престола всего лишь предыдущим поколением, отцом короля Фердинанда, Альфонсом Великодушным. В городе до сих пор проживали бароны, верные французскому престолу, которые с радостью достали бы из ножен мечи, чтобы поддержать их истинного правителя, Карла.

Савонарола ухватился за эти идеи, примешав к ним собственные святые видения. Он был достаточно прозорлив, чтобы ни разу не высказаться прямо, мол, он и есть ангельский Папа, зато фра Джироламо начал молиться, чтобы Карл завладел карающим мечом Господа. По его словам, Карл накажет Италию и поставит ее на колени, и все верные христиане встретят его с распростертыми объятиями.

Возможно, Савонароле и его самым преданным последователям действительно не терпелось увидеть вторжение в Италию короля-чужестранца, но всех, кого я знала, эта мысль приводила в уныние. Над нами нависла неминуемая беда. К концу года каждый флорентиец уже знал о планах Карла захватить Неаполь в июне.

— Всевышний, — вопил пророк во время одной из рождественских служб, — ты поступил с нами как разгневанный отец. Ты отвернулся от нас. Так поспеши же с наказанием, чтобы мы могли быстрее объединиться с Тобой!

Он говорил о ковчеге, куда войдут раскаявшиеся и найдут там защиту от небесной кары. И каждую речь заканчивал возгласом: «Cito! Cito!»[13] — подгоняя верующих искать убежища, пока еще не слишком поздно.

Но по прошествии года весна 1494-го принесла — по крайней мере, для меня — новую надежду. Я давно отчаялась когда-либо вновь увидеть Джулиано, но тут Дзалумма бросила мне на колени еще одно письмо с восковой печатью Медичи.

«Моя возлюбленная Лиза!

Возможно, сейчас ты убедишься, что я человек слова. Я не сдался, и вот результат: мой брат Пьеро наконец позволил мне просить твоей руки. Сердце мое ликует, и земля эта превратилась для меня в небесный рай.