Убитая горем, я не могла придумать больше ни одного предлога, чтобы избежать проповедей фра Джироламо. Я терпеливо высиживала на них, надеясь, что моя покорность смягчит отцовское сердце, и он не отвергнет Джулиано в качестве моего кавалера. Вот так и получилось, что дважды в день я ездила в Сан-Лоренцо и слушала яростные речи маленького доминиканца. В конце июля, когда умер Папа Иннокентий, Савонарола объявил это еще одним знаком гнева Божия; в середине августа, когда на трон Святого Петра поднялся новый Папа, Савонарола впал в ярость. Кардинал Родриго Борджиа, ставший теперь Папой Александром VI, осмелился поселиться в Ватикане вместе со своими незаконнорожденными отпрысками, Чезаре и Лукрецией. При этом он не стал, как большинство кардиналов и Пап до него, называть их племянниками; он бесстыдно настаивал на том, чтобы детей считали его законными наследниками. Кроме того, ходили слухи о блудницах в папском дворце, об оргиях и пьянстве. Это было еще одно доказательство, что Божий гнев неминуем.

Дзалумма сидела рядом со мной в церкви, но мысленно была где-то далеко. Мне было ясно, что она вовсе не размышляет над словами проповедника, как могло бы показаться; я знала, что воображение унесло ее куда-то далеко, возможно, в любимые горы, которые она покинула еще девочкой. Я тоже мечтала. Перед моим мысленным взором возникала вилла в Кастелло, все красивые вещи, собранные там, а иногда я вспоминала свою экскурсию по кабинету Великолепного и вновь любовалась блеском огромного рубина и гладкой халцедоновой чашей Клеопатры.

Эти воспоминания поддерживали меня, когда я слушала речи Савонаролы и когда по вечерам я садилась за стол с отцом и Джованни Пико, который пил вино, не зная меры, и часто принимался рыдать. Отец обычно уводил его в свой кабинет, и там они тихо разговаривали до глубокой ночи.

Наступила осень, затем зима и Новый год. Наконец Дзалумма тайком принесла мне письмо с печатью Медичи, я разорвала его, испытывая необузданную радость пополам с отчаянием.

«Мадонна Лиза», — так начиналось письмо, и эти два официальных слова разрушили мою надежду.

«Я не знаю, что делать. Пьеро упорно отказывается дать мне разрешение жениться на Вас. Он подыскивает мне невесту, которая упрочила бы положение семьи и его личный статус как отцовскогопреемника. Он думает только о политике, не принимая в расчет любовь. Мой брат кардинал Джованни настаивает, чтобы я женился на представительнице рода Орсини, и ни о чем другом даже слышать не хочет.

Я на это никогда не соглашусь. Пишу Вам об этом не для того, чтобы привести в уныние, а скорее что бы объяснить мое долгое молчание и заверить Вас в своих чувствах. Я готов заключить брак только с Вами и больше ни с кем. Невозможность видеть Вас не только не охладила моего желания, а, наоборот, распалила его. Я думаю день и ночь только о Вас, пытаясь найти способ, как нам быть вместе. Я обязательно что-нибудь придумаю.

Скоро мы будем вместе, любовь моя, верьте.

Джулиано».

Я уронила письмо на колени и безутешно расплакалась. Я не верила ни в доброту Всевышнего, ни в безжалостное учение Савонаролы, ни в способность Джулиано избежать требований долга и положения. Я была всего лишь дочерью торговца шерстью, которой случайно заинтересовался Лоренцо и к которой его сын по глупости проникся чувствами — чувствами, безусловно проходящими со временем.

Мне хотелось сжечь письмо, разорвать его на тысячи кусочков, подбросить их в воздух и наблюдать, как они осядут, словно пыль.

Но я, хоть и была не слишком сообразительна, тщательно сложила листок и спрятала вместе с другими дорогими для меня вещами: медальоном Джулиано, медальоном с гербом Медичи и портретом Козимо, моим портретом, нарисованным Леонардо, его письмом и письмами Джулиано, включая то, которое он настоятельно просил меня сжечь.

XXXV