— Потому что твоя мать заставила меня молчать, — не проговорила, а почти прокричала в ответ Дзалумма. — А потом… ты была так несчастна, живя с отцом, что не было никакого смысла еще больше огорчать тебя, пока ты от него не освободишься. Я хотела рассказать тебе обо всем в день твоей свадьбы с Джулиано, но тогда не получилось. А теперь я раскрыла тайну, потому что ты заслуживаешь знать правду о ребенке, которого носишь.

Мне хотелось разрыдаться, но слезы не пролились, остался лишь комок в горле. Я вспомнила Лоренцо, прошептавшего: «Потому что я люблю вас, дитя мое»; вспомнила маму, подарившую мне медальон, который должен был служить талисманом. А теперь медальон исчез, и я лишилась последней памяти о своем настоящем отце и о своем муже — моем кузене.

Наверное, мне следовало бы возненавидеть отца — Антонио — за то, что он ударил мою маму, когда узнал о ее беременности. Но я могла лишь думать о его искалеченной руке, о кровоточащих пальцах с вырванными ногтями. Я могла лишь думать об отцовских словах, которые он произнес, отправляя меня к умирающему Лоренцо: «Что бы ты там от него ни услышала, ты моя дочь».

Представляю, как он боялся, что я в ту ночь узнаю правду, и, тем не менее, позволил мне поехать во дворец Медичи.

Когда мы вернулись домой, я поднялась к себе и не вышла к ужину: все равно не смогла бы поесть, как следует. Дзалумма принесла мне хлеба с солью, чтобы успокоить желудок.

Мы по-прежнему молчали. В голове моей роились мысли о прошлом, которые я теперь переосмысливала, и Дзалумма, видимо, это поняла. Я задула лампу и легла в постель, но, так и не сомкнув глаз, пялилась в темноту час, два, три.

А потом я вдруг резко села, сердце мое бешено колотилось. Я подумала о чернильном рисунке Бернардо Барончелли и внезапно поняла, почему Леонардо подарил его мне. А еще я вспомнила несколько слов, которые произнес мой муж незадолго до прощания.

«Леонардо. Леонардо его видел. Мой дядя умер у Леонардо на руках».

Художник видел его, человека, который убил моего настоящего отца, Джулиано. Человека, которого умирающий Лоренцо назвал «третьим».

Ради мамы, ради самой себя, я решила отомстить.

«Для Леонардо да Винчи, двор Лодовико Сфорца, герцога Миланского.

Мессер Леонардо!

Я пишу Вам, потому что недавно узнала один факт о себе самой, непосредственно связанный с отношениями, существовавшими между моей матерью и убитым братом Лоренцо де Медичи, Джулиано-старшим. Судя по Вашим действиям в тот вечер, когда мы вместе оказались во дворе Медичи, Вы давно все знаете.

Прошу простить мою смелость, но полагаю, я могу доверять Вам как другу. Джулиано рассказал мне, что Вы были в Дуомо в день убийства и что Вам известен один человек, также находившийся там в тот день. Насколько я знаю, этот человек до сих пор не найден.

Теперь он представляет особый интерес для меня. Прошу Вас, мессер Леонардо, не могли бы Вы сообщить о нем все, что Вам известно? Если Вы можете описать его, а еще лучше нарисовать по памяти, я была бы очень признательна.

Если он еще живет на этом свете, я намерена его отыскать. Только ради этого мне остается теперь жить. Да хранит Вас Господь.

Лиза ди Антонио Герардини

Виа Маджио

Санто-Спирито, Флоренция».

LII

Письмо я написала на рассвете. Передала его Дзалумме и в ту же секунду начала ждать с нетерпением ответа в отчаянной надежде, что письмо не конфискуют из-за того, что в нем упомянут Медичи.

Тем же утром я заставила себя подумать об одном очень неприятном событии: Франческо и мой отец назначили свадьбу на июнь. Мой будущий муж настаивал, чтобы церемония прошла, как полагается, и на мне было свадебное платье по его рисунку и чтобы мы с Дзалуммой заранее собрали новое приданое и заполнили свадебный сундук платьями и постельным бельем, вышитым нами собственноручно. Мое старое приданое погибло в огне — сундук сгорел со всем содержимым.

Кроме того, Франческо пожелал устроить пышную традиционную свадьбу, словно я была девственницей, словно Джулиано вообще никогда не существовало, и я не уезжала к нему из отцовского дома.