Читаем Я, Мона Лиза полностью

— Шествие, конечно, было очень пышное, — продолжала Лоретта. — Когда он въехал в город через ворота Сан-Фредиано, приоры синьории стояли на помосте в алых накидках, отделанных у ворота горностаем. Как было шумно! Ударили во все городские колокола, а потом, когда к ним присоединились барабанщики, я подумала, что у меня уши лопнут. Я никогда еще не видела, чтобы армия так красиво одевалась — да чего там, даже лакеи были в бархате, расшитом золотом, а доспехи кавалерии украшены красивой резьбой, и все несли расшитые золотом знамена… Затем появился Карл. Мы сразу поняли, кто это, потому что он восседал на огромном черном жеребце и доспехи у него сияли драгоценными камнями. Рядом с ним ехали четыре рыцаря — по два с каждой стороны — и держали у него над головой шелковый балдахин. Все было чудесно, просто чудесно — но потом Карл остановился, слез с лошади и присоединился к приорам на платформе. Таких странных мужчин я еще не видела. Огромная голова с медной, чуть ли не красной шевелюрой и крошечное тельце — он похож на карлика. Карлик на лошадиных копытах — не знаю, что у него там с ногами. Такой смешной! Все ждали, что кто-нибудь произнесет речь — Карл или приоры, — и в тишине одна маленькая девочка возле меня крикнула: «Какой он маленький!» И люди все вокруг рассмеялись — правда, не очень громко. Никто не хотел попасть в беду. И вот этот самый человечек все последнее время держал нас в смертельном страхе! Коротышка! А когда к нему обратились на латыни, он не понял ни слова. Пришлось кому-то из его свиты переводить каждое слово на французский. А знаете, что сказал один мужчина в толпе рядом со мной? Такой образованный, из благородных, жутко умный. Так вот, он сказал — очень тихо, конечно, ведь никогда не знаешь, кто тебя может услышать, — что Карл хотел завоевать Неаполь только потому, что услышал, будто там хорошая охота и погода всегда отличная. Он, видите ли, любит охотиться. А потом он прослышал, как о нем отзывается Савонарола, и решил, что заодно может проехаться и на юг.

Дзалумма слушала ее как завороженная, а я повернулась и пошла обратно к отцу. Мне не хотелось слышать, что Карл обыкновенный фигляр, по ошибке вторгшийся в Тоскану, и что только из-за его глупости погиб мой муж и свергнуто семейство Медичи.

Я не позволила себе думать о чем-то другом, кроме отца. Он да еще Дзалумма — это все, что у меня теперь осталось.

Честно признаюсь, я боялась, что отец умрет. Случались ночи, когда у него стучали зубы и его колотило так сильно, что я забиралась к нему в кровать и обхватывала руками, надеясь, что тепло моего тела успокоит его. Теперь я постоянно спала в его комнате, покинув собственную спальню.

Медленно, но он поправлялся, хотя большой и указательный пальцы на правой руке остались искалечены, а вместо ногтей образовались темные корки.

Дзалумма тенью ходила за мной. Я почти не замечала ее, а она только и делала, что сокрушалась: то я мало сплю, то я мало ем, то в ущерб своему здоровью выхаживаю больного. Ей единственной я рассказала о смерти Джулиано. Приоры держали народ в неведении, иначе город мог охватить очередной приступ безумия, и противники Медичи тогда вскрыли бы все могилы за городскими стенами.

В то время в нашем доме стояли на постое два французских солдата; это синьория настояла, чтобы все зажиточные семьи приняли к себе воинов Карла. Я больше не ездила на рынок, да и вообще не выходила в город, поэтому почти не видела французов. Мне лишь изредка попадались на глаза наши постояльцы, когда я выглядывала в окно или выходила из комнаты.

Иногда я видела их, если приходил с визитом мессер Франческо. В первые дни, когда город был охвачен беспорядками, а отец лежал прикованный к постели, он редко нас навещал. Но когда стало ясно, что отец пошел на поправку, мессер Франческо явился засвидетельствовать почтение. Признаюсь, во мне все кипело, когда отец, ослабленный болезнью, радушно приветствовал его. Но я напомнила себе, что отец улыбается человеку, спасшему ему жизнь. Кроме того, Франческо поддержал нас материально: ведь отцовскую лавку сожгли, тюки с тканями разворовали или побросали в пламя, наш дом разграбили. Вся мебель на первом этаже, почти вся одежда, занавеси, гобелены и постельное белье сгорели в огне. И только по распоряжению мессера Франческо нам на кухню доставили лучшие продукты, аптекарь привез мази и примочки, цирюльник приходил перевязывать отцу раны, а пиявки ему ставил личный врач нашего благодетеля. Все это мессер Франческо делал, даже не прося о свидании со мной наедине и вообще ни разу не упомянув о нашей с ним сделке. Он лишь однажды перекинулся со мной словом с глазу на глаз: когда я провожала его к дверям отцовской спальни, он, понизив голос, чтобы отец не мог услышать, произнес: