Читаем Я, Мона Лиза полностью

Отец сидел, неловко привалившись к дальней стене и осторожно придерживая руку. Одна щека у него побагровела и так вздулась, что закрыла глаз. А рука…

Его пытали особым орудием — тисками. Большой палец оттопыривался под прямым углом, напоминая толстую сосиску; ногтя не было, а вместо него — открытая красная рана. То же самое сотворили с его указательным пальцем, который так же невероятно раздулся и торчал перпендикулярно к большому пальцу.

Увидев все это, я не удержалась от слез.

— Доченька, — прошептал он, — слава Богу, родная моя.

Я села рядом и обняла его, стараясь не задеть раненую руку.

— Прости, — голос его дрогнул, — прости меня. Я так виноват…

Стоило ему произнести эти слова, как вся моя озлобленность, все мое упрямство исчезли.

— Я виноват, виноват…

Я поняла. Он не просто сожалел о том, что теперь случилось, или о моем обещании, которое я дала Франческо по принуждению, лишь бы освободить отца. Он просил прощения за все: и за то, что когда-то ударил маму, и за то, что отвез ее в Сан-Лоренцо, и за то, что ее убил фра Доменико, и за то, что он спустил все с рук ее убийцам. Он просил прощения за мою печальную свадьбу, и за страх, который я пережила из-за него прошлой ночью, и за жалость к нему, которой терзалась теперь.

Но больше всего он сочувствовал мне из-за Джулиано.

На следующее утро, когда я проснулась в своей собственной постели, то увидела, что рядом стоит Дзалумма. У нее был такой настороженный и таинственный вид, что я прикусила язык еще до того, как она поднесла палец к губам.

Солнце струилось из всех окон за ее спиной, поэтому мне было трудно разглядеть, что она держит в руке.

Я нахмурилась и с трудом села в кровати, поморщившись от боли — все тело нестерпимо ныло. Служанка протянула мне сложенные листы.

— Я поднялась в твою комнату, — прошептала она так тихо, что я едва ее услышала за шелестом бумаги, которую начала разворачивать. — Как только в дом явился гонфалоньер со своими людьми, я бросилась сюда и попыталась спрятать твои письма. Но мне не хватило времени. Удалось спасти только это.

Я разгладила листы — один большой, сложенный в несколько раз, другой маленький, согнутый пополам. А потом я долго смотрела на собственный портрет, изумительно выполненный серебряным карандашом, и на рисунок коричневыми чернилами, на котором Бернардо Барончелли раскачивался в петле.

В городе довольно быстро восстановили порядок, хотя к этому времени мятежники успели скинуть все статуи Лоренцо Великолепного и отсечь все фамильные гербы Медичи, украшавшие здания. Через четыре дня после бегства Пьеро синьория отменила закон, по которому были высланы все Пацци, и разрешила всем потомкам убийц Джулиано вернуться в город. Был принят билль, где заявлялось, что Франческо и Якопо де Пацци действовали ради «свободы народа».

На следующий день после того, как Медичи покинули Флоренцию, Савонарола встретился с королем Карлом, чтобы обсудить детали его вступления во Флоренцию. Через неделю после моей свадьбы король Карл прошел победным маршем по городу, где его приветствовали как героя. Мессер Франческо очень хотел, чтобы я вместе с ним отправилась на встречу короля, ибо приоры распорядились, чтобы все жители Флоренции вышли на улицы в своих лучших нарядах.

Я не пошла. Все мои прекрасные наряды сгорели в ночь беспорядков, а свадебное платье превратилось в лохмотья. Но самое главное — я была нужна дома. Раны у отца воспалились, его трясло в лихорадке. Я день и ночь не отходила от его постели, меняла влажные компрессы у него на голове, прикладывала примочки к гноящимся ранам. Дзалумма мне помогала, зато новая горничная отца, Лоретта, пошла поприсутствовать на зрелище от нашего имени. Мне нравилась Лоретта. Она обладала острым глазом и умом и высказывалась прямо, даже порой вопреки благоразумию.

— Карл просто идиот, — вернувшись домой, заявила она. — Настоящий недоумок, все время держит рот открытым, выставляя напоказ свои кривые зубы. Урод, да и только! Нос крючком, и такой огромный, что даже фра Джироламо мог бы позавидовать.

Дзалумма тихо рассмеялась, и я на нее цыкнула. Мы стояли в дверях отцовской спальни, за моей спиной он крепко спал после неспокойной ночи; я специально не открывала ставень, чтобы не впускать яркое утреннее солнце.