– Отказываться не нужно. Ты никогда не станешь моей собственностью, но будешь спутницей, о которой я всегда мечтал.

Я сжала его ладони и больше не сдерживала слез, которые все катились и катились из глаз. Невозможно таиться и дальше, слишком уж сильно трепетало сердце.

– Да, правда, вот наш новый элемент, – сказала я, и эти слова означали, что я согласна.

Нас объявили мужем и женой 26 июля 1895 года в ратуше Со – города, где вырос Пьер и жили его родители. Праздновали в саду возле дома его родителей, среди чудесных роз, за которыми с такой любовью ухаживал его отец.

Броня, моя сестра, отвела меня к польской портнихе, чтобы та сшила платье для торжества.

– Непременно белое, – распорядилась Броня, когда мы вошли в ателье.

– Даже не мечтай!

– Но это же свадьба, – настаивала она.

– Мне нужно такое платье, которое я смогу носить везде и всюду, – объяснила я, – даже в лаборатории.

Броня глянула неодобрительно:

– Не станешь же ты проделывать свои опыты в свадебном платье!

– Отчего нет? Замуж я выхожу не каждый день, а вот наукой занимаюсь каждый!

– Тогда почему бы тебе не купить нарядную блузку и не отпраздновать свадьбу прямо среди ваших склянок? – усмехнулась сестра.

Тем временем портниха сняла мерки и записала их. Было занятно наблюдать за ее работой, пока дело требовало точности, но когда мастерица начала показывать мне ткани, из тех, что обычно шли на свадебные платья, я не знала, куда деваться от скуки. Никогда прежде я не видела столько оттенков белого. Тут мой взгляд упал на отрез хлопка – темно-синего в тонкую светлую полоску.

– А вы могли бы сшить мне синюю блузку? – недолго думая, спросила я портниху. Та посмотрела на меня и, пока сестра заливалась смехом, кивнула.

Вот так, в блузке, которая ей по-настоящему нравилась, Мария Склодовская переступила порог городской ратуши, чтобы стать Мари Кюри.

Сквозь оконные стекла пробивались лучи солнца, озаряя радостное лицо Пьера.

На миг я замерла – не из-за колебаний, мне хотелось продлить встречу наших взглядов.

– До чего же ты красива, – шепнула Броня, с жаром сжав мою руку.

– Верю, потому что это говоришь ты, – ответила я и обняла сестру так крепко, как только могла, а потом она отошла в сторону.

Это были пронзительные минуты. Отец стоял рядом со мной, он приехал из Варшавы несколькими днями раньше. Он казался умиротворенным, как человек, исполнивший в жизни все, что надлежит исполнить, и для меня это стало самым дорогим подарком.

Пьер был совсем близко, и, прежде чем навсегда изменить свою жизнь, я всмотрелась в отца, а потом перевела взгляд на сестру. И увидела, как на киноленте, с чего все началось.

<p>Варшава, 1880–1886</p>

Колокол над дверью школы прозвонил в непривычное время. Шел урок польского – нашего родного языка, который запретили после оккупации города русской армией. Русские хотели уничтожить мою родину.

Помню, как учительница побледнела. У нас оставалось мало времени. Школьный сторож вел в класс русского инспектора – время от времени тот приходил удостовериться, что все подчиняются приказам. Две мои одноклассницы вскочили и спешно стали собирать с парт польские учебники, по которым мы занимались, а потом побежали прятать их в кладовке в глубине коридора, где хранились веники и половые тряпки. Мы с моей соседкой по парте кинулись к шкафу, что стоял в углу класса, и достали оттуда русские книги. Когда инспектор вошел, невозможно было догадаться, что считаные минуты назад мы беседовали об истории Польши: перед ним сидели двадцать пять примерных учениц, готовых прочесть вслух русские стихи. Инспектор олицетворял собой порядок, и даже внешность соответствовала. Угловатые черты лица, сурово поджатые губы, темный мундир не сулили проявлений великодушия.

Мы все встали его поприветствовать. Человек в мундире прошел в центр класса и остановился в метре от меня. Я почувствовала его ледяной, неподвижный взгляд и вспомнила слова отца: «Родная культура – единственное, что никто и никогда не сможет у вас отнять».

Отец повторял эти слова почти каждый вечер. После смерти мамы и моей старшей сестры, когда нам приходилось совсем трудно, он не позволил нам, детям, идти работать. Хотел, чтобы мы учились. Ведь только знания могли сделать нас свободными – даже в порабощенной стране.

– Итак, сударыня! – обратился ко мне инспектор, подойдя вплотную и глядя прямо в глаза. – Как называют правителей великой России?

Его голос пронзал, точно стрела. Я пыталась не выдать страха и стояла не шелохнувшись.

– Цари, господин! – ответила я, чисто выговаривая русские слова.

– Мне нужны имена! – наступал он, и его голос звучал так надменно, что я оцепенела.

– Екатерина Вторая, Александр Первый, Николай Первый…

Я запнулась, класс сковала тишина. Потекли бесконечные мгновения, пока инспектор наконец не зашагал обратно к кафедре. Как только я увидела, что он повернулся спиной, у меня словно гора с плеч свалилась.

– Благодарю, вы умеете вкладывать знания в своих учениц, – сказал инспектор нашей учительнице, и та ответила чуть слышным, сдавленным голосом, словно все это время не смела дышать.