Броня встала. Я услышала шорох ее шагов у себя за спиной, а затем она протянула мне тарелку с запеканкой и сжала мою ладонь, словно давая понять, что всегда будет на моей стороне и защитит меня.

Этот простой жест разбередил мне душу, и вдруг я осознала, до чего уязвима.

Я молча окунулась в ее объятие: мои слезы были красноречивее любых слов.

Согревшись и пожелав сестре спокойной ночи, я поднялась в детскую к Ирен и Еве – посмотреть на них спящих. Все, что мы с Броней сказали друг другу, отдавалось эхом у меня в голове. Дыхание дочерей, такое близкое, принесло мне покой. Они как одно целое – и при этом совсем разные. Я подоткнула им одеяла и опустилась на стул, хотелось долго, до бесконечности, любоваться на них.

Ирен схватывала все на лету: сообразительная, с живым умом, ей передались моя смекалка и практичность. Она явилась в мир именно так, как и следовало ожидать – до того быстро, что, когда подоспела акушерка, дело было, по сути, сделано.

Младшая, Ева, была нежной и мягкой, унаследовав от отца его неторопливость. Тактичная, деликатная, ласковая, она всюду поспевала последней и рассеянно засматривалась по сторонам. Как знать, возможно, из-за этой ее рассеянности и роды прошли беспокойно и хлопотливо. Схватки начались ночью, в декабрьскую стужу. Я лежала на кровати и старалась ничем не выдавать боли, но когда терпеть уже стало невмоготу, Пьер вскочил и побежал за акушеркой. К тому времени как они пришли, я кричала от боли. Эжен держал меня за руку и подсказывал, как правильно дышать. А потом их с Пьером выгнали из комнаты. До самого утра они слушали мои стоны, наконец солнце поднялось высоко, и, хотя при таком холоде окна были закрыты, люди, которые шли мимо на работу, замедляли шаг – озадаченные и недоумевающие.

Ева родилась «в рубашке». Такое случается, и медицина объясняет это тем, что перед появлением ребенка на свет просто не разорвался амниотический пузырь.

– В этом есть глубинный смысл, – сказала акушерка с видом прорицательницы. – Девочку ждут великие свершения.

– Они ждут обеих моих дочерей, – ответила я. – Иначе зачем мне тогда было рожать двух девочек!

Пьер, который только что вошел, услышал наш разговор. Он поблагодарил акушерку, заплатил ей и, распрощавшись, подошел к моей кровати.

Пахло карболовой кислотой и тальком.

– Тебе не кажется, что ты переусердствовала? – поинтересовался он и взял дочь на руки.

– Родив ее такой совершенной? – парировала я, и обсуждение народных суеверий, которые не имели под собой никакой научной основы и так раздражали меня, повисло в воздухе и пресеклось само собой: глядя на своего мужа, взволнованного и радостного, я поняла, что этой ночью страдала не я одна.

<p>Париж, 1910–1911</p>

– Всего лишь на несколько дней, – настаивал Поль.

– Но я ведь только что предложила свою кандидатуру Академии наук!

Дело совсем не в Академии наук, и мы оба это знали.

– Мари…

– А тебе не кажется, что это слишком смело – уезжать вдвоем? Покидать Париж? Люди все поймут, и вдобавок… что ты скажешь Жанне?

– Я уже давно не бываю дома.

– А если детям понадобится что-нибудь?

– Похоже, ты просто не хочешь ехать со мной.

– Ты отлично знаешь, что хочу, но, боюсь, сейчас не самый подходящий момент.

– Думаешь, мне не хватает храбрости, чтобы развестись с ней? Меня волнуют дети. Если мы разведемся, Жанна может запретить мне с ними видеться.

– Это правда?

– Ты даже вообразить не можешь, какова Жанна на самом деле…

Пьер подошел и взял мои руки в свои.

– Всего на несколько дней. Морской воздух пойдет нам на благо.

Мы уехали в следующую пятницу. Броне я сказала, что должна встретиться с хозяином домика на море, который хочу снять летом, и она сделала вид, будто поверила. Ирен и Ева остались на попечении гувернантки.

Мы сели на Южный экспресс – поезд, созданный по образцу знаменитого Восточного экспресса. Он отправлялся с парижского вокзала Аустерлиц и следовал в Лиссабон. Сперва мы с Полем ехали в разных вагонах – примерно двадцать часов, до Андая, который находится почти на границе с Испанией. Дальше наш путь лежал в Биарриц. Поезд отошел минут на сорок позже расписания, и нас заволокло липкое, вязкое напряжение. Наконец состав тронулся и помчался так стремительно, словно хотел нагнать упущенное время или принести свои извинения.

Когда за окном замелькали бескрайние поля, через которые предстояло ехать часами, наша тревога рассеялась и Поль пересел ко мне в купе. Глядя на проносившийся мимо пейзаж, я поймала себя на том, что радуюсь путешествию и тягостное ощущение, вызванное невозможностью повлиять на то, что происходит сейчас в Париже, теряет свою значимость и не так на меня давит.

Природа вокруг завораживала.

Мы с Полем поужинали в вагоне-ресторане и, обнявшись, уснули на кушетке своего купе. Мы словно начинали растворяться в пространстве, блуждать без указателей и направления, совершенно не заботясь о поисках дороги домой.

На вокзале Биаррица в нос ударил соленый запах моря.

– Ты только послушай, как рокочет прибой, – сказал Поль, пока мы пробирались с чемоданами сквозь толпу на перроне.