Читаем Я – Мари Кюри полностью

Каждое утро, едва заслышав шаги горничной за дверью своей комнаты, я спешила открыть ей в надежде прочесть пожелание доброго утра, написанное рукой Казимира. По вечерам я возвращалась к себе, довольствуясь лишь тем, что могла смотреть на него за ужином, пока он рассуждал об урожае свеклы; я принималась исступленно кружить по комнате, цепляясь за надежду, которая, казалось, уже покидала меня.

«Это лишь вопрос времени. Казимиру просто нужно успеть подготовить все и…»

Но я никогда не заканчивала фразу. Не получалось.

И вот однажды утром – небо тогда нависало со свинцовой тяжестью, хотя стояла весна, – все изменилось. Вскоре должен был пойти дождь, поэтому я не сильно удивилась, обнаружив, что все двери закрыты и в доме зажжены почти все свечи. Я слишком глубоко погрузилась в собственные переживания, чтобы увидеть в этом дурной знак.

Когда я спустилась к завтраку, моя счастливая улыбка тут же погасла: лицо госпожи Зоравской было хмурым и напряженным.

– Отныне завтрак вам будут подавать в комнату, и всю остальную еду тоже, – объявила она мне.

– Но ведь мне нужно присматривать за девочками, учить их… – недоумевала я.

– Занятия отменяются до конца месяца.

– Нужно пройти оставшиеся темы по математике и другим точным наукам, – продолжала я.

Я стояла у лестницы, и мои слова отскакивали от стен огромной столовой. Госпожа Зоравская даже не удостоила меня ответом.

Я понимала, что это значит.

Казимир, судя по всему, решился наконец поговорить с родителями о нашей женитьбе, прежде чем уехать в Варшаву: ему оставалось отучиться год в университете, а потом он обещал вернуться и взять меня в жены.

Было ясно, как восприняли все это его родители.

Теперь они хотели, чтобы я оставалась в своей комнате, пока Казимир не уедет на железнодорожную станцию, чтобы не дать нам увидеться.

Я застыла внизу лестницы, надеясь, что хоть кто-то из домашних придет и объяснит, что происходит, но во всем доме царила тишина, и я совсем растерялась. Я ушла к себе в комнату: рассчитывать на искренний разговор казалось напрасным, получить объяснение – иллюзией, миражом, фантазией, детской грезой.

Правда состояла в том, что не существовало никакого объяснения простому факту: я не выйду замуж за человека, которого люблю.

Я впустую ждала, что он даст мне какой-нибудь знак, пришлет записку, бросит в окно камешек или даже распахнет дверь и увезет меня прочь. Ничего этого не происходило. Дни текли медленно, один под стать другому, мое отчаяние становилось все глубже, а боль – сильнее, и не удавалось сосредоточиться даже за книгой по химии. Я совсем сникла и чувствовала себя точно в клетке. Сердце разрывалось на части, вскипал гнев от подобной несправедливости. Ничего не изменилось – однако же все стало другим.

Как-то вечером в неистовом порыве я схватила первое, что попалось под руку – мыльницу, – и запустила ее в стену.

«Они отвергают вовсе не тебя, Мария, а ту, за кого тебя принимают! – твердила я себе, шагая по комнате. – Но они ошибаются! Настанет день, и они узнают, чего ты на самом деле стоишь. Отныне, прошу тебя, не позволяй ни одному мужчине подчинить себе твою волю».

Горькое раскаяние в том, что я допустила лишь мысль о предательстве своих мечтаний ради любви к мужчине, пропитало стены комнаты, точно сырость после проливного дождя.

Я провела в том доме еще год. Двенадцать длинных, тягостных месяцев. Я пыталась сосредоточить все свои усилия на воспитании девочек, привить им новые идеи, иное понимание жизни. Я говорила с ними о равенстве и о свободе, надеясь, что однажды они смогут сделать мир лучше.

Хозяева рассчитались со мной и отослали из имения спустя год, в тот самый день, когда вернулся Казимир.

Это все равно что выбраться из первого круга ада, выйти на свободу из замкнутого пространства, где воздух удушлив и пропитан едкими испарениями.

Сомнений не оставалось: в этом роскошном особняке нет места такой женщине, как я.

И вот в ноябре 1891 года я добралась до Парижа, проехав через Польшу – русскую, а потом прусскую, – через Германию и восточную Францию. Преодолела почти две тысячи километров на грохочущем, тряском поезде. На билеты в теплые вагоны, где печи топились углем, денег не хватило, да если бы и были, то мне все равно не хотелось тратить лишнее. Я взяла в дорогу еды, положила в чемодан одеяло и по крайней мере сотню раз проверила документы, зная по рассказам Брони, которая проделала тот же путь за несколько лет до меня, что контролеры дотошны, придираются к мелочам и достаточно лишь незначительного упущения с моей стороны – и я снова окажусь в Варшаве.