Читаем Я, грек Зорба полностью

— Старина, ягненок обернулся Зорбой, это Зорба говорит, уверяю тебя! Послушай меня! А судить будешь потом. Я просто Синдбад-Мореход. Не зря я ездил по белу свету, нет! Воровал, убивал, лгал, спал с кучей женщин и нарушал заповеди. Сколько же и как? Десять? Ах, я бы хотел, чтобы их было двадцать, пятьдесят, сто, чтобы их все нарушить! Тем не менее, если есть Бог, я не побоюсь предстать перед ним в назначенный день. Я не знаю, как тебе объяснить, чтобы ты понял. Все это, я полагаю, не имеет никакого значения. Разве Господь Бог соблаговолит проявить интерес к земляным червям и считаться с ними? Злиться, бушевать, портить себе кровь потому, что кто-то ошибся и полез на соседнюю червячиху? Или же кто-то съел кусочек мяса в Святую пятницу? Тьфу! Идите-ка вы все прочь толстобрюхие священники!

— Хорошо, Зорба, — сказал я, чтобы еще больше его разозлить, — хорошо, Бог не спрашивает тебя, что ты съел, но спросит, что ты сделал!

— Да я же тебе сказал, что он это тем более не спросит. Ты можешь сказать: откуда ты все это знаешь, невежественный Зорба? Я это знаю, я уверен в этом.

Предположим, у меня два сына: один умный, добропорядочный, хозяйственный, набожный, а другой — мошенник, обжора, гуляка, в общем, человек вне правил; обоих я усажу за стол, это точно, но не знаю почему, я бы отдал предпочтение второму. Может быть, потому, что он похож на меня? Но кто тебе сказал, что я меньше похожу на Господа Бога, чем поп Стефан, который проводит свои дни и ночи, преклонив колена и собирая копейки?

Господь Бог устраивает праздники, потом творит несправедливости, занимается любовью, работает, ему нравятся самые невероятные вещи, совсем, как мне. Он ест то, что ему по вкусу, обладает женщинами, которых желает. Ты видишь идущую женщину, прекрасную, как родниковая вода, сердце твое расцветает, но тут земля разверзается и поглощает ее. Куда она шла? Кто ею завладел? Если она была благоразумной, скажут: Господь Бог принял. Если же потаскухой, объявят: ее забрал дьявол. Я же, хозяин, говорил тебе и снова повторяю: «Господь Бог и дьявол — одно целое!»

Я молчал, кусая губы, словно мешая словам выйти наружу. Что мне хотелось выразить после услышанных мудрых речей? Проклятье, радость, отчаяние? Я этого не знал.

Зорба взял свою палку, лихо надел шапочку слегка набекрень и с сожалением посмотрел на меня, будто хотел что-то добавить, губы его чуть шевельнулись, но так ничего и не сказав, он быстрым шагом, с высоко поднятой головой направился в сторону деревни.

В свете уходящего дня я видел, как движется по галечнику его гигантская тень. Зорба шел и весь пляж как бы оживал.

Долго еще напрягал я слух, прислушиваясь к затихающим шагам. Вдруг, едва почувствовав, что остался один, я резко поднялся. Зачем? Куда надо идти? Я не знал. Разум мой еще не принял решения, хотя тело поддалось внезапному порыву. Это был он, он сам принял решение, не спросив моего мнения.

— Вперед! — повелел он.

Я торопливо направился в деревню, лишь изредка останавливаясь и вдыхая запахи весны. Земля благоухала ромашкой, по мере приближения к садам в каждом порыве ветра я чувствовал аромат цветущих лимонных и апельсиновых деревьев и лавра. Вечерняя звезда начала свой радостный танец в западной части небосклона.

«Море, женщина, вино, остервенелый труд!» — против своей воли шептал я слова Зорбы, продолжая свой путь. «Море, женщина, вино, остервенелый труд! Очертя голову устремиться к работе, вину, любви, не бояться ни Бога ни дьявола… вот, что такое молодость!»

Я снова и снова повторял эти слова, будто хотел придать себе смелости, и продолжал идти.

Вдруг я остановился, похоже, я прибыл на место. Куда же? Осмотревшись, я увидел, что нахожусь перед садом вдовы. Позади камышовой изгороди и кактусов напевал нежный женский голос. Я подошел, раздвинул листья. Под апельсиновым деревом стояла одетая в черное пышногрудая женщина. Напевая, она срезала цветущие ветви. В сумерках я видел, как светилась ее полуоткрытая грудь.

У меня перехватило дыхание. «Это настоящий дикий зверек, — подумал я, — и она сама знает это. Какими несчастными созданиями, сумасбродными, нелепыми, становятся из-за нее мужчины! Похожая на самок насекомых — богомолов, кузнечиков, пауков, — она так же, как и они, пресыщенная и в то же время неутоленная, должно быть на рассвете сжирает самцов».

Почувствовала ли вдова мое присутствие? Прервав свою песню, она обернулась. С быстротой молнии наши взгляды встретились. Мне показалось, что колени мои подгибаются — будто за камышами я увидел тигрицу.

— Кто там? — спросила она сдавленным голосом.

Вдова поправила платок, прикрыв грудь. Лицо ее омрачилось.

Я был готов уйти. Но слова Зорбы внезапно заполнили мое сердце. Я собрался с силами. «Море, женщина, вино…»

— Это я, — ответил я ей, — это я, открой мне! Едва я произнес эти слова, как меня охватил страх. Я снова готов был бежать, но стыд удержал меня.

— Да кто же ты?

Она молча шагнула, медленно, осторожно вытянула шею, чуть прищурила глаза, чтобы лучше разглядеть, сделала еще шаг, вся настороже.