Вслед за попом шла сельская знать: Кондоманолио, хозяин кафе, повидавший свет — бывая в Ханье, он как-никак знал принца Теорга; дядюшка Анагности в своей ослепительной белой рубашке с широкими рукавами, спокойный, улыбающийся. Пришел и серьезный, с торжественным видом учитель, не расстающийся с тростью; последним шел медленной, тяжелой поступью Маврандони. Он повязал голову черным платком и был одет в черную рубашку, на ногах — черные сапоги. Поздоровавшись сквозь зубы, он неприступно держался в стороне, стоя спиной к морю.

— Во имя нашего Господа Иисуса Христа! — произнес Зорба торжественно.

Он занял место во главе шествия, и все сосредоточенно последовали за ним. В душах крестьян пробудились вековые представления о магических освящениях. Они впились глазами в попа, словно ожидая увидеть, как он своими речами безбоязненно изгонит невидимого всесильного врага.

Тысячи лет тому назад колдун воздевал руки, брызгал из своего кропила, шептал таинственные заклинания, и злые демоны бежали, а в это время на помощь человеку из вод, земли и воздуха сбегались благородные духи.

Мы подошли к яме, выкопанной у самого моря для первой опоры канатной дороги. Рабочие приподняли огромный ствол сосны и опустили в яму. Поп Стефан надел епитрахиль, взял кропило и начал, поглядывая на столб, молиться: «Да закрепится на прочной скале, чтобы ни ветер, ни вода не смогли его поколебать… Аминь!»

— Аминь! — завопил Зорба, перекрестясь.

— Аминь! — зашептали именитые сельчане.

— Аминь! — произнесли последними рабочие.

— Да благословит Бог ваши труды и воздаст вам от Авраама и Исаака! — пожелал поп Стефан, и Зорба сунул ему в руку кредитку.

— Мое тебе благословение! — сказал поп с удовлетворением. Мы вернулись в наш сарай, где Зорба стал всех потчевать вином и постной закуской — жареными осьминогом и кальмаром, горячими бобами, оливками. После этого гости стали медленно возвращаться вдоль берега к своим домам.

Магическая церемония окончилась.

— Здорово мы из этого выпутались! — сказал Зорба, потирая руки.

Он переоделся в рабочую одежду, взял в руки кирку.

— Пошли ребята! — крикнул он рабочим. — Перекрестимся и вперед. В течение целого дня Зорба не поднимал головы, работая с неистовством. Каждые пятьдесят метров рабочие копали ямы и ставили столбы, направляясь по прямой к вершине горы. Зорба измерял, считал, давал указания. Он не ел, не курил, зря не болтал, полностью отдаваясь работе.

— Из-за того, что люди делают свою работу наполовину, — говорил он мне иногда, — мыслят наполовину, грешат или добродетельствуют тоже наполовину, мир находится в таком плачевном состоянии. Поэтому иди до конца, замахивайся сильнее, забудь о страхе, и ты победишь. Господь Бог больше ненавидит полудьявола, чем архидьявола!

Вечером, вернувшись с работы, раздавленный от усталости, он улегся на песке.

— Я буду спать здесь, — сказал он, — пока не наступит новый день и снова надо будет браться за работу. Я поставлю одну бригаду в ночную смену.

— К чему такая спешка, Зорба?

Он нерешительно помолчал.

— Почему? Так вот! Я хочу знать, правильно ли я выбрал наклон. Если я промахнулся, все погибло, хозяин. Чем скорее я буду знать, тем лучше. Он ел быстро, жадно, и чуть погодя берег задрожал от его храпа. Я же еще долго бодрствовал, следя за звездами. Небо медленно перемещалось вместе со всеми своими созвездиями, а вслед за ними перемещалась, словно купол обсерватории, моя голова. «Следи за ходом звезд, как если б ты вращался вместе с ними…» Эта фраза из Марка Аврелия наполнила гармонией мое сердце.

21

А в этот день была Пасха. Зорба постарался быть щеголем. На ногах у него красовались толстые шерстяные носки баклажанного цвета, которые ему связала, по его словам, одна из его македонских кумушек. Он беспокойно ходил взад и вперед по пригорку около нашего пляжа, прикладывал ладонь козырьком к густым бровям, высматривая что-то со стороны деревни.

— Она опаздывает, старая тюлениха, шлюха, лоскутное знамя.

Только что родившаяся бабочка взлетела и пожелала сесть Зорбе на усы. Ему стало щекотно, он подул на нее, бабочка спокойно поднялась и исчезла в ярком свете дня.

Мы ожидали мадам Гортензию, чтобы вместе отпраздновать Пасху. Зажарили на вертеле ягненка, расстелили на желтом песке белую простыню, решив полушутя — полусерьезно оказать ей в этот день большой прием. На этом пустынном пляже мы испытывали странное влечение к нашей русалке, тучной, надушенной, слегка подгнившей. Когда ее не было, нам словно чего-то не хватало — запаха одеколона, какого-то подрагивающего красного пятна, переваливающейся, как утка фигуры, хриплого голоса и пары сухих выцветших глазок.