— Мадам послала сказать тебе, чтобы ты пришел. Она в постели. Это ты Зорба?

— Хорошо, я приду.

Я переложил красное яйцо ей в другую ручонку, и она убежала.

Я поднялся и отправился в путь. Деревенский гул постепенно приближался; нежные звуки лиры, крики, выстрелы, веселые песни. Когда я вышел на площадь, парни и девушки, готовясь танцевать, собрались под тополями, покрытыми свежей листвой. Вокруг на скамьях, опираясь подбородками на трости, расселись старики и наблюдали. Несколько позади стояли старухи. Среди танцоров, с апрельской розой за ухом, возвышался знаменитый лирник, Фанурио. Левой рукой он прижимал к коленям свою лиру, пытаясь смычком, зажатым в правой руке, водить по звонким струнам.

— Христос Воскресе! — крикнул я, проходя мимо.

— Воистину Воскресе! — отвечал мне радостный гул.

Я бросил быстрый взгляд. Хорошо сложенные парни с тонкими талиями надели панталоны с напуском и головные платки, бахрома которых спадала на лоб и виски, наподобие завитых прядей. Девушки с повязанными вокруг шеи монистами и белыми вышитыми платками, опустив глаза, дрожали от нетерпения.

Кто-то спросил:

— Ты не останешься с нами, господин?

Но я уже прошел мимо.

Мадам Гортензия лежала в большой кровати, которая, единственная, оставалась ей верна. Щеки ее пылали от лихорадки, она кашляла. Едва увидев меня, она жалобно завздыхала:

— А Зорба, где же Зорба?

— Плохи дела. С того дня, как ты заболела, он тоже свалился. Он смотрит на твою фотографию и вздыхает.

— Говори, говори еще… — шептала бедная русалка, закрывая глаза от счастья.

— Он послал спросить у тебя, не нужно ли тебе чего. Сегодня вечером он придет, несмотря на то, что сам едва таскает ноги. Он больше не может перенести разлуку с тобой.

— Говори, говори же еще…

— Он получил телеграмму из Афин. Свадебные туалеты готовы, венки тоже, их погрузили на пароход, они прибудут… вместе с белыми свечами, перевязанными розовыми лентами…

— Продолжай, дальше!

Сон ее сморил, дыхание замедлилось; она стала бредить. В комнате пахло одеколоном, нашатырем и потом. В раскрытое окно со двора несло едким запахом куриного и кроличьего помета.

Поднявшись, я тихонько вышел из комнаты. В дверях я столкнулся с Мимито. Сегодня на нем были совсем новые панталоны и сапожки. За ухом красовалась ветка базилика.

— Мимито, — сказал я ему, — сбегай в Кало и приведи врача!

Мимито уже снял свои сапожки, чтобы не портить их дорогой, и зажал под мышкой.

— Обязательно найди врача, передай ему от меня большой привет, скажи, чтобы запряг кобылицу и непременно приехал. Скажешь, что мадам серьезно заболела. Она простудилась, бедняжка, у нее лихорадка и она умирает. Скажи ему это. Ну, беги!

— Oх! Oх! Бегу.

Он поплевал на ладони, весело похлопал, но не пошевелился, весело глядя на меня.

— Беги же, говорят тебе!

Мимито по-прежнему не шелохнулся, подмигнув мне дьявольской улыбкой.

— Господин, — сказал он, — я отнес тебе флакон флердоранжевой воды, это подарок. Мимито на мгновение замолчал. Он ждал, что я спрошу, кто его послал, но я продолжал молчать.

— Ну что же ты не спрашиваешь кто тебе его послал, господин? — закудахтал он. — «Пусть он смочит себе волосы, — сказала она, — чтобы они хорошо пахли!»

— Беги быстрее! И помолчи!

Он засмеялся, снова поплевал на ладони: Oх! Oх! и со словами «Христос Воскресе!» исчез, пытаясь смычком, зажатым в правой руке, водить по звонким струнам.

— Христос Воскресе! — крикнул я, проходя мимо.

— Воистину Воскресе! — отвечал мне радостный гул.

22

Под тополями танцы были в полном разгаре. Заводилой был крепкий темноволосый юноша примерно двадцати лет, щеки которого, покрытые густым пушком, еще не знали бритвы. Грудь, покрытая темными вьющимися волосами, в вырезе рубашки казалась черным пятном. Голова его была откинута, ноги двигались по земле, похожие на крылья; время от времени он бросал взгляд на девушек, и белки его глаз светились на темном фоне его лица, неподвижные и смущающие.

Я был восхищен и встревожен. Уходя от мадам Гортензии, я наказал одной из женщин, чтобы она ею занялась. Мне хотелось посмотреть, как танцуют жители Крита. Подойдя к дядюшке Анагности, я сел рядом с ним на скамью.

— Чей же этот юный крепыш, что ведет танец? — спросил я, склонившись к его уху. Дядюшка Анагности рассмеялся:

— Он словно архангел, который ловит души, шельма, — сказал он с восхищением. — Так вот! Это Сифакас, пастух. Весь год он пасет свои стада в горах и только на Пасху спускается, чтобы посмотреть на людей и потанцевать.

Он вздохнул.

— Эх! Мне бы его молодость! — прошептал дядюшка. — Был бы я молод, как он, честное слово, я бы приступом взял Константинополь. Юноша тряхнул головой и вскрикнул по-звериному, будто баран во время течки.

— Играй, Фанурио! — кричал он. — Играй так, чтобы сама смерть подохла!