Читаем И здесь граница полностью

Заметив, что старшина наблюдает за ним, Фомичев отвернулся от окна. Отвернулся и уставился на стену, оклеенную дешевыми обоями.

Но человеческая натура не всегда подвластна воле, даже самой железной. Шея у Фомичева налилась кровью, он страдальчески нахмурил брови.

В чем же причина, что вывело его из равновесия? Ведь какой бы ни был выдержки человек, а волнение, тревога отразятся на его поведении. У одного больше, у другого меньше, но отразятся обязательно.

Разумеется, для того чтобы увидеть, подметить, в чем именно и как меняется поведение человека, надо иметь опыт психолога. Но кто сказал, что служить на пограничном КПП легко и просто?

О чем только не встречался Кублашвили на контрольно-пропускном пункте! Один подчеркнуто спокоен, молчалив и лишь частые глубокие затяжки сигаретой говорят о том, что спокойствие нарочитое. Другой чрезмерно суетится. То без нужды смахивает со столика вагона несуществующие крошки, то оправляет салфетку, то ни с того ни с сего принимается переставлять с места на место лампу. Третий, высокомерно поджав губы, с непроницаемым видом углубился в газету, вроде бы и не замечая пограничников.

Раздумывая над тем, что могло встревожить Фомичева, старшина подошел к окну. Погода резко испортилась. Низкие серые тучи затянули небо. Моросил мелкий дождь. А в воздухе висела водяная пыль. В рассветных сумерках она напоминала седой дым костра из сыроватых сучьев.

У крытого толью сарая невысокий смуглый ефрейтор регулировал миноискатель. Рядом, под навесом, нахохлившись, дремало полдесятка кур.

«Куры спрятались в укрытие, — как-то машинально отметил про себя Кублашвили, — верная примета, что дождь затяжной… Но все же, что встревожило Фомичева? Вообще-то, на его месте любому было бы не до улыбок. Представил, как судачат, а может, и злорадствуют соседи, увидев у ворот военную машину, и изменило спокойствие…»

И вдруг обожгла догадка. Ну как сразу не догадался? Человек равнодушен к тому, что в доме ведется обыск, простукивают стены, вскрывают половицы, прощупывают каждый кирпич в печке, а увидел пограничника у сарая и встрепенулся. Ну да, у сарая! Надо доложить майору.

Майор Дудко остановился перед Фомичевым, но тот даже не посмотрел на него.

— Что в доме нет валюты, вы, пожалуй, сказали правду. — Майор помолчал. И неожиданно вопрос в упор, как выстрел: — Ну а в сарае?

Губы у Фомичева непроизвольно дрогнули. В глазах промелькнуло смятение. Но только на какую-то секунду. Он тут же овладел собой, и глаза приняли прежнее тусклое выражение.

— Опять двадцать пять! Да что вы прицепились ко мне с той проклятой валютой! — и, упершись локтями в колени, запустил пальцы в спутанные темно-рыжие волосы.

Но тотчас поднял голову и обрушился на жену.

— Ну чего ревешь, дуреха! Кто не ел чеснока, от того вонять не будет. Поищут, поищут и уедут, с чем приехали. А твое упрямство — вот оно где у меня сидит! — он ударил себя кулаком по шее. — Никогда больше слушаться тебя не буду. Завтра же продам дом! Продам, и махнем, куда глаза глядят. На свою шею ярмо везде найду.

Жена Фомичева с жалким, изменившимся лицом, долго возилась, открывая сарай. Замок был огромный. Ему бы место где-нибудь на хлебном амбаре, а не на этом сарайчике. Наконец, черкнув по земле, дверь распахнулась.

Правый угол сарая занимала поленница сосновых дров. Левый угол забит всевозможным хламом. Ведра без днищ, рассохшийся бочонок, проеденная ржавчиной велосипедная рама, выцветшая соломенная шляпа…

«Ну и Плюшкин, — брезгливо подумал Кублашвили. — Самый настоящий Плюшкин! Такие вот скупердяи бутылки у пивнушек собирают…»

Растерянно потоптавшись, жена Фомичева горестно приложила ко рту кончики пальцев и уселась на чурбачок рядом с сараем. Но уже через минуту-другую тихо заплакала, закрыв лицо руками.

Сержант Денисов, здоровенный и добродушный, шагнул было к ней, видимо желая успокоить, но, передумав, спросил у Кублашвили:

— Откуда начнем?

— А ты как считаешь? — ответил тот вопросом на вопрос.

Денисов повел литыми, будто чугунными плечами.

— Перетряхнем хламье сначала.

Опыт подсказывал Кублашвили другое, и он, словно раздумывая вслух, сказал вполголоса:

— Вряд ли валюта спрятана вот так, чуть ли не на виду. Посмотрим под дровами.

Не оборачиваясь, движением руки подозвал сержанта.

— Что ж, посмотрим, нам недолго. Голому одеться — только подпоясаться, — пошутил Денисов и, крякнув, сбросил тяжелую, чуть сыроватую плаху. За ней другую, третью.

В сарае терпко запахло смолой.

— Ух и славно пахнет! — потянул носом Денисов. — Будто в сосновом лесу.

Кублашвили и Денисов копали, меняясь каждые десять минут.

Вот уже голова рослого Денисова вровень с краем ямы. Работает он энергично, с хеканьем выбрасывая землю наверх. На лбу крупные бисеринки пота.

— Фу-у, совсем запарился! — Денисов устало оперся на лопату. — Еще немного, и до центра земли докопаемся!

— До центра не до центра, а место для квеври, считай, уже готово.

— Какая еще квевра?

— Не квевра, а квеври — есть такие большие кувшины для вина. Их у нас, в Грузии, по самое горлышко в землю зарывают.