Эти манипуляции, естественно, вызвали подозрение. Пуделя пытались приманить, но он в руки не давался. И все же его поймали. Ошейник на собаке, против ожидания, был самый обыкновенный. В тот же день, когда Фомичев возвращался с работы, его задержали. При обыске у него нашли ошейник, точно такой же, как на пуделе, только с кармашками с внутренней стороны.

Фомичев дал по этому поводу весьма путаные объяснения, хотя ребенку понятно, что для записок жене совершенно не требуется несколько карманчиков. Было очевидно, что ошейник использовался для переноски контрабанды. В тот раз «товар» почему-то не привезли, вот он и не переменил ошейник.

В то время решили до поры оставить Фомичева на свободе, но вскоре началась война.

— В общем, контрабандистский опыт у него солидный, — взглянув на майора, подытожил Варлам.

— И весьма. Далеко не простачок, как кажется на первый взгляд.

— Хорошо бы на горячем его взять, — осторожно посоветовал Кублашвили. — С поличным.

— Такая мысль была. Но кто-то должен помочь. Кочегар не подходит. Очень уж расстроился, нервы сдали. На лице написано: «Я попался!»

2

Укатанная дорога покорно стелилась под колесами ГАЗ-69. На днях здесь ремонтировали мостовую, и мелкий гравий дробно стучал о днище автомашины.

Мимо проносились пятиэтажные, без единого освещенного окна дома, парки, стройки, скверы. Спал ночной Брест — город древний и мужественный, город трудной судьбы.

С огнем и мечом врывались в него татарские орды, грабили польские и литовские феодалы, захватывали шведы; здесь прошли навстречу своей гибели разнаряженные наполеоновские войска, были на постое надменные кайзеровские пруссаки.

— Товарищ майор, может, поедем по улице Кижеватова? — спросил водитель у Дудко. — Так, думаю, ближе будет.

— Да, согласен.

Андрей Митрофанович Кижеватов. Имя лейтенанта-пограничника дало новое направление мыслям Кублашвили. На прошлой неделе — в который раз — ходил поклониться священным камням Брестской крепости. Молча смотрел на изувеченные, расщепленные стволы деревьев — немых свидетелей минувших боев. Растопырив обгорелые сучья, они словно взывали к людям: «Вот что с нами сделала война!»

Сняв фуражку, стоял у красных, выщербленных осколками и пулями стен Тереспольского укрепления. Вот здесь в то раннее утро упали первые снаряды, и вспышки разрывов озарили темно-багровое, точно окровавленное небо.

Уверенные в своей непобедимости, черной тучей ринулись гитлеровцы по мосту через Западный Буг. Путь им преградили пограничники 9-й заставы и красноармейцы 333-го стрелкового полка. Это они не дали захватить крепость с ходу.

Пятьсот орудий, огнеметы долбили метровые стены. Плавился в адском огне кирпич казематов, а люди жили, боролись. И так почти месяц, несмотря на тяжелые фугаски, на слезоточивые газы, на голод и жажду. Боролись, отвергая сладкие посулы парламентеров.

Какое-то удивительное ощущение охватило Кублашвили у Тереспольских ворот. Чудилось, что доносятся стоны, плач детей, скрежет железа, грохот рушившихся стен. Казалось, воочию видит лейтенанта Кижеватова. Глаза его воспалены от бессонницы, повисла раненая рука, но он по-прежнему тверд и непреклонен. Рядом осунувшийся пограничник с ручным пулеметом. Дно окопа усыпано стреляными гильзами. Перед позицией десятка два фашистов, срезанных метким огнем «Дегтярева». Пограничник с ожесточением шепчет запекшимися губами: «Здесь наша застава, и никуда я отсюда не уйду!»

У здания КПП, как постоянное напоминание о доблести отцов наших и дедов, о тяжелых испытаниях, выпавших на их долю, стоит перенесенная сюда часть крепостной стены. Над ней волнующие слова: «Помни! Ты служишь на священной земле, политой кровью героев. Будь достоин их бессмертной славы!»

Кублашвили часто думал о том, что хорошо бы написать на всех домах, у входа в каждую квартиру: «Помни! Ты живешь на земле, политой кровью героев». Эти слова постоянно напоминали бы, как вести себя. Быть может, заставили задуматься тех, кто, презрев честь и совесть, ворует, обманывает, комбинирует, или тех длинноволосых шалопаев, что толкутся у гостиниц, выпрашивая у иностранцев пачку-другую жвачки либо сигарет «Кемэл».

Поглощенный своими мыслями, Кублашвили не расслышал слов майора Дудко. Откликнулся только после повторного обращения.

— Смотрите: Фомичев!

Свет автомобильных фар выхватил фигуру коренастого мужчины с метлой в руках.

— Фомичев. Собственной персоной. Со стороны посмотреть — рачительный хозяин, поднялся чуть свет чистоту наводить, а на самом деле ждет.

— Ждет, только не нас, — заметил Кублашвили.

Скрипнув тормозами, газик остановился. Фомичев, отведя глаза в сторону, насупившись, выслушал майора. Ни слова не говоря, прислонил метлу к забору и, косолапя, зашагал по выложенной кирпичом дорожке к дому.

Дом был угрюмый и приземистый, как его хозяин. На окнах — крепкие ставни. Вокруг усадьбы высокий, глухой, без единой щелочки забор. По верху забора колючая проволока.