Читаем Homo Гитлер: психограмма диктатора полностью

Эрих Фромм еще более запутал дело, выступив с тезисом, что Гитлер имел склонность к некрофилии. «На лице Адольфа Гитлера застыла мина человека, который к чему-то принюхивается, о чем мы уже упоминали в нашей дискуссии о некрофилии, как будто он постоянно ощущал некий отвратительный запах; это прекрасно видно на многих фотографиях».[126] В качестве подтверждения якобы имевшейся у Гитлера склонности к некрофилии Фромм часто приводит цитату из мемуаров Шпеера: «Насколько я помню, когда на стол подавали мясной бульон, он называл его "трупным чаем", появление вареных раков он комментировал рассказом об умершей старушке, которую близкие родственники бросили в ручей как приманку, чтобы наловить этих тварей, если ели угрей, он не забывал упомянуть, что эти рыбы обожают дохлых кошек и лучше всего ловятся именно на эту приманку». Однако нет никаких доказательств того, что Гитлер действительно имел какую-либо склонность к трупам.

Намного более убедительно звучит другое объяснение, основанное на другом глубинном психологическом факторе — комплексе неполноценности, описанном Альфредом Адлером. Как пишет Алан Буллок, «огромную роль во всей политике Гитлера играло присущее ему сильнейшее чувство зависти, он желал раздавить своих противников».[127] 13 августа 1939 года Гитлер заявил итальянскому министру иностранных дел Чиано, что причиной начала второй мировой войны стало пренебрежительное отношение стран западной демократии к Германии и Италии, которых они отказывались воспринимать в качестве равноценных политических партнеров. «Этот психологический момент презрения был, пожалуй, наиболее худшим и тяжелым из всех факторов, влиявших на развитие ситуации».

Объяснение, согласно которому действия австрийца Гитлера вытекали из природных особенностей немецкого национального характера, нельзя признать состоятельным. Авторы, которые пишут о неврозе, присущем немцам со времен Лютера, забывают о том, что Гитлер был католиком и, будучи баварским солдатом во время первой мировой войны, прилежно посещал полевые молебны и службы. Все вышесказанное распространяется на попытки вывести психологическое объяснение зверств СС из жестокости германских народных сказок.[128] Смешно говорить о прямой психологической связи между печкой, в которую ведьма посадила Хензеля и Гретель, и газовыми печами крематория в Освенциме. Также нелепо ссылаться и на любимые Гитлером приключенческие романы Карла Мая, проводя параллель между жестокими сценами скальпирования индейцами поселенцев и порядками в немецких концентрационных лагерях.

Коричневый мессия

Ключ к пониманию успеха и личности Адольфа Гитлера лежит в его личной религии, из которой он черпал невероятную по силе энергию. Был ли Гитлер религиозным человеком? Большинство современников были убеждены в этом. По мнению графини Марион Денхоф, фюрер нес на себе «отпечаток религиозности».[129] Причем этот отпечаток носил не только социально-христианский характер, свойственный Австрии, но вобрал в себя общенемецкие черты.[130] Как пишет Фридрих Хеер, Гитлер был убежден, что борьба за Германию носит религиозный характер и ее высшей целью является самопожертвование в интересах священной империи немецкого народа.[131]

8 детстве Гитлеру доставляло удовольствие представлять, как он станет священником. Летом 1924 года, находясь в заключении в Ландсберге-на-Лехе — тюрьме, фюрер заявил своему другу Рудольфу Гессу, что «если бы он чувствовал в себе способность к лицемерию большого стиля, то, возможно, стал бы священнослужителем и, скорее всего, достигнув высокого положения, реформировал и революционизировал бы церковь».

9 марта 1927 года, во время первого публичного выступления после освобождения из тюрьмы, держа речь перед собравшимися в цирке «Крона» приверженцами, Гитлер ничтоже сумняшеся сравнил себя с Иисусом. Он не колеблясь пошел на кощунство и применил в политической риторике евангелический мотив «Esse Homo», сравнив свою судьбу с Христом, блуждавшим по пустыне. Истолкование национал-социализма как политической религии является одной из самых старых попыток объяснить этот феномен, который своим экстремизмом напоминал эпоху детских крестовых походов или реформацию. В 1930 году Томас Манн интерпретировал национал-социализм как возвращение в первобытное время: «От этой природной религиозности, сущность которой заключается в оргастическом, вакхическом разгуле, очень многое перешло в современный неонационализм. Однако если подумать, во что обошелся человечеству расцвет культов природы с их рафинированно варварской гностикой и сексуальным развратом мистерий в честь Молоха, Ваала и Астары, можно только удивляться, с каким легкомыслием сегодня отрицается возможность возрождения чего-либо подобного».