Читаем Гуляш из турула полностью

Если в Будапеште что-нибудь когда-нибудь и изменится до неузнаваемости, то это будет VII квартал. Разрушающиеся кварталы старой еврейской части города, полной зданий с выжженными лестничными клетками и обшарпанных дворов, куда выходят внутренние галереи домов, преобразятся в будапештские Кабаты[89]. Новые дома-крепости с подземными гаражами, похожие на зернохранилища, к которым подклеены маленькие балкончики для человечков в масштабе h0, займут место почерневших доходных домов, которых не ремонтировали со времен войны, потому что хотели забыть об этом месте, хоть оно и находится в самом центре города. Впрочем, VII квартал был невидим: с левой стороны он закрыт проспектом Андраши, с правой — проспектом Ракоци с его караванами автобусов седьмого маршрута на поверхности земли и подтачивающими землю изнутри червями красной линии метро.

Сегодня каждую улицу бывшего гетто перегораживают грузовики, вывозящие строительный мусор и привозящие свежие кирпичи; VII квартал сровняют с землей, чтобы на его месте появилась какая-нибудь альтернативная версия этой части города. Останется синагога на улице Дохань, крупнейшая в Центральной Европе, останутся несколько еврейских контор и школ, а все остальное превратится в современный стандартный район с фитнес-салонами вместо винных притонов и соляриями вместо магазинов с коваными изделиями. VII квартал переменится незаметно: никакой небоскреб не вырвется внезапно к небу — в Будапеште с этим очень строго, — поэтому никто, озирая окрестности с Замкового холма, не изумится, что где-то вблизи площади Клаузал возносится в облака какой-нибудь Всемирный торговый центр; никто, глядя на Пешт с холмов Буды, не обнаружит, что на месте давнего VII квартала, куда пару лет назад он не решался захаживать, а впрочем, и необходимости не было, появился район VII-бис. Новее, лучше, красивее и дороже. И что сегодня там тем более нечего делать. Скоро не станет «Симпла керт», ведь этот ресторанчик, где в третьем часу ночи еще полно посетителей, гнездится в запущенном дворике нежилого дома на улице Казинцы. «Сода удвар», подобная дворовая забегаловка, уже переехала отсюда на площадь Йожефа надора, в аккуратный район учреждений и министерств, где ее уютные грязь и суматоху подменила мертвенная чистота. К прежнему «Сода удвар» нужно было пройти через парковку, а потом войти в дверь без вывески; не каждый мог туда попасть. Тем, кто там ни разу не был, приходилось спрашивать дорогу у сторожа автостоянки, который нехотя указывал на зеленую дверь. В новую «Сода» войти легко, и тут же, при входе, гостей просят соблюдать тишину, потому что окрестным жителям очень мешает такое соседство. Соседи почти всегда неудобны, они мешают нам, а мы им. Венгерское соседство как явление основано на недоброжелательстве, плохо скрываемой неприязни, сознании собственного превосходства и ущербности одновременно, на ощущении себя жертвой.

Около десяти вечера VII квартал начинает заполняться приехавшими на уик-энд туристами, стекающимися к заведениям «Sark Presszé», «Szimpla kert» и «Szóda kávézo». Они идут по улицам Кирай, Доб, Вешелени, идут с площади Деака, куда доехали на метро; тянутся со стороны Надькёрут, куда их привезла четверка или шестерка. У них много свободного времени, поэтому надо торопиться, чтобы полноценно его использовать. Когда лучшие просыпаются к жизни, худшие готовятся ко сну. Идущие кутить обходят стороной зарывшихся в тряпки и одеяла бездомных: эта часть Будапешта уже укладывается спать. На улице холодно, поэтому клошары прижимаются друг к другу, как овцы на пастбище, спят по двое-трое, вжавшись один в другого. Днем они бродят поодиночке, пристают к прохожим или чаще всего просто сидят в спасительном ступоре, который помогает им пережить новый день, не броситься под четверку или шестерку. Они вовсе не хотят умирать — ведь самоубийства в Венгрии совершают звезды поп-культуры, а не бездомные. Если бы кто-то из них внезапно стал знаменит, снялся в кино, отмытый, переодетый, был обласкан глянцевыми журналами — вот тогда, в тот же миг, и оказался бы на краю гибели. Бездомность, анонимность, беда, вписанные в существование бомжей, оберегают их от смерти по собственной воле, благодаря чему они вполне могут положиться на природу, которая сама решит, когда им пора перейти из одного небытия в другое.

Музей фотографии в Кечкемете — маленькое помещение в старой синагоге на площади Катоны, с одним выставочным залом, где как раз, когда я туда захожу, проходит выставка фотографий Андре Кертеса, снятых в Савойе в двадцатых-тридцатых годах. Старые женщины этого когда-то наибеднейшего региона Франции выглядят как убогие индианки, идущие на рынок в Лиму.

Позже я обедаю в ресторане «Mágnás Pince» на улице Чонгради, где и правда великолепно. Сюда меня отправила старушка-билетерша из Музея фотографии, у которой я спросил, где поблизости можно найти приличное кишвендеглё.