Читаем Гуляш из турула полностью

Фотографию Мансфельда сегодня можно увидеть на стене Дома Террора на улице Андраши, 60, рядом со снимками других жертв коммунистического реванша. Мансфельд сделался героем, окруженным своеобразным культом, венгерским Маленьким Повстанцем[40]. По случаю пятидесятой годовщины революции был снят художественный фильм «Мансфельд», воссоздающий историю этого детского крестового похода. Некоторую двусмысленность фильму придает тот факт, что главных гебистов, ведущих дело Мансфельда, играют актеры, несколькими годами раньше снявшиеся в ролях Лайоша Кошута (Эрвин Надь) и Иштвана Сечени (Карой Эперьеш) в фильме «Человек-мост». Каким-то идиотским образом они повторяют свои жесты из «Человека-моста» — поручик Феньё спокоен и сдержан, как Кошут, а подполковником Бараньешем движет страсть и безумие Сечени. Их разговоры о деле Мансфельда выглядят карикатурой споров Кошута и Сечени о революции.

21 марта 1959 года Мансфельд, словно агнец, был принесен в жертву на алтарь большевистской революции Белы Куна, которого, в свою очередь, благодарные советские товарищи, по своему обыкновению, судили, приговорили к смерти и приговор исполнили. Это было в 1939 году, спустя двадцать лет после того, как Кун создал свой маленький придунайский Советский Союз. Может, именно поэтому Бела Кун всегда ассоциировался у меня с Бруно Ясенским, хотя первый и не был поэтом, а последний не был солдатом. История, если она и впрямь любит повторяться, еще больше любит смеяться над своими жертвами, жонглируя датами и символами.

Места исторических событий тоже участвуют в этой игре. Как, например, Terror Háza, Дом Террора, некогда наводящий ужас, сегодня — мультимедийный музей репрессий фашистского и коммунистического режимов. В массивном здании на улице Андраши, наикрасивейшей аллее Будапешта, ведущей к площади Героев, во время войны пытали своих жертв нацисты из «Скрещенных стрел», а после войны — авоши. Ни место, ни методы не менялись, менялись лишь декорации, эмблемы, антураж — что может быть проще замены перекрещенных стрел красными звездами? Испытанных методов не меняют.

Пройдя по выставочным залам, послушав голоса Ракоши[41] и Салаши, посмотрев документы с процесса Имре Надя[42], посетив карцеры и камеры смертников в подвалах, выслушав свидетельства очевидцев об исполнении смертных приговоров, можно сделать памятные покупки в специальном магазинчике: майку с надписью «Terror Haza», металлическую кружку заключенного ГУЛАГа и красную свечку в форме головы Ленина. Кровавая история — хорошая почва для прибыльных сделок.

Имре Варга — многогранный художник: в Вермезё он соорудил памятник революционерам Белы Куна, а в курортном городе Шиофок — солдатам 2-й армии гонведов. Три хромированные фигуры, смахивающие на персонажей оперетки или гостиничных бóев, а может, даже пиратов, поскольку у каждого из них — по палке вместо ноги, вроде деревянного протеза, который в литературе и фильмах для юношества был обязательным знаком отличия главаря пиратской банды. Вот так в публичном пространстве и в памяти совершается подмена актуальных в тот или иной момент героев: Белу Куна прячут в шкафу с другими скелетами, а из соседнего шкафа вытаскивают несчастных гонведов 2-й армии.

Если бы мне пришлось выбирать между памятниками Беле Куну и 2-й армии, я выбрал бы третье: скульптуру Варги «Дождливые девушки» из Обуды[43]. Четыре печальные молодые женщины из бронзы держат над головами зонтики. Они не участвуют в революции, не возвращаются с войны, на них просто льет дождь, и ими овладевает меланхолия, а может, и депрессия. Они представляются мне какими-то более венгерскими, чем блестящие чудаки с монумента Белы Куна или опереточные инвалиды памятника 2-й армии.

Варга между тем является автором одной нефигуративной скульптуры: за синагогой на улице Дохани стоит раскидистая металлическая плакучая ива — памятник венгерским жертвам Холокоста. На листьях вырезаны имена убитых и даты их смерти; когда поднимается ветер, дерево шумит с металлическим звоном. Кажется, это самый красивый памятник мартирологии, какой я только видел в жизни: никаких патетических жестов, гримас, человеческих фигур. Только судьба, выгравированная на металлических листьях, и ветер истории, который их сотрясает.