Среди них нет и моего отца, хоть он и служил тогда в противовоздушной обороне и бегал с ящиками боеприпасов. Как-то раз сказал мне с какой-то странной, неоправданной гордостью, что его пушка не подбила ни одного самолета. Он ненавидел армию, любую, питал отвращение к мундирам, к одному только их виду, но больше всего ненавидел усатых мужчин. В свое время мой отец оказался в советском плену и попал в лагерь для военнопленных в Казахстане. Сидел там с другими венграми, а также с немцами и, кажется, даже с японцами. Из лагерной жизни кроме голода и жажды запомнил усатого советского сержанта — специалиста по части брутального унижения заключенных. У моего отца никогда не было щетины, он всегда очень следил за тем, чтобы быть гладко выбритым. Интересно, как он себя чувствовал, когда мы навещали моего единокровного брата, Андраша, в его квартире на улице Дертян, а Андраш, с хулиганским блеском в темных глазах, которые унаследовал от нашего отца, поглаживая свои черные усы, вел занудные разговоры о работе или о политике. Когда я посетил Андраша много лет спустя, уже после смерти отца, блеск в его глазах поугас, а усы как будто поблекли, хотя, кажется, их еще не тронула седина.

В 1944 году в украинском костеле русские курят махорку. Венгры предпринимают бездарные попытки выпутаться из проигранной войны — если только этот снимок не сделан уже после того, как немцы во время акции «Panzerfaust» свергли мягкотелого диктатора и отдали власть в руки Ференца Салаши.

Есть одна такая фотография 1942 года, которую я как-то по-своему люблю и даже на какое-то время сделал себе из нее заставку на экране компьютера. Первая танковая дивизия 2-й армии гонведов марширует на учениях под Эстергомом. На фоне Дунайской излучины и мягких изгибов Вышеградских хребтов движутся легкие танки «Тольди», из их тесных башен высовываются командиры в пилотках, на втором плане мы видим самоходный «Нимрод» с большими черными крестами, дальше — грузовики, полные солдат в штальхельмах, какие носил вермахт; некоторые грузовики тянут пушки, между ними проезжают автомобили, которые, конечно, везут высший офицерский состав, может быть, даже каких-нибудь генералов. Военно-полевой парад, исполненный достоинства и безосновательного спокойствия. Я люблю этот снимок — в нем обнаруживается вовсе не мощь, а меланхолия. В этом марше запечатлелась неотвратимость истории. Армия будущих трупов достойно и спокойно идет на верную смерть.

Суп из Ракоши

Венгерская кухня повсеместно считается острой, пикантной, жгучей. Каждый, кому пришлись по вкусу паприкаш, блинчики по-хортобадьски[29] или фасолевый суп à la Йокаи[30], знает, что это неправда — все блюда здесь щедро заправляют сметаной, способной смягчить любую остроту. Венгерская кухня — это и сладкие десерты, творожные кнедлики, шоколадно-ореховые блинчики Гунделя[31], пюре из каштанов, бисквиты со взбитыми сливками. По правде говоря, всему острому и жгучему венгры предпочитают сладкое. А более всего остального любят сладкий вкус поражения.

В будапештском Музее армии, посреди гусарских мундиров и знамен 1848 года, есть зал, полностью посвященный тому, как итальянский миноносец затопил венгерский линкор «Святой Иштван». Гордость австро-венгерского флота (адмиралом которого как раз и был Хорти) пошла на дно легко, как «Титаник». Самое грандиозное морское событие в стране, где море заменяет Балатон, мелкое кишкообразное озеро, — это в то же время и самое грандиозное поражение. Так что нет ничего удивительного в том, что оно заслуживает отдельного зала в музее. Мне, конечно, известно, что еще перед Первой мировой войной мадьярская монархия одной ногой стояла в Адриатике, а большой палец этой ноги мочила в Риекском заливе, но на старых картах и на их современных репринтах, которые продаются для ободрения страдающих венгерских сердец, эти места и так носят название «Horvat-Szlavonorszag» (Хорватия-Славония).

В окрестностях Мохача[32] есть мавзолей, построенный на месте массовых захоронений, где погребены пятнадцать тысяч погибших. Мавзолей возведен в память о поражении, которое венгры потерпели в 1526 году, но оно не утратило своей притягательной силы по сей день. Да, правда, что вследствие этого поражения распалось Венгерское королевство и венгры попали в зависимость, с одной стороны, от Турции, а с другой — от Габсбургов — зависимость, от которой Венгрия смогла полностью избавиться только после Первой мировой войны и падения Габсбургской монархии. Только затем, чтобы поначалу сделаться зависимой от результатов Трианонского договора, потом от Германии, а после 1945 года — от СССР. А сегодня, когда зависимость от Брюсселя и глобального рынка только безумцы считают оккупацией, венграм остается зависимость от памяти и истории.