Читаем Гроб хрустальный полностью

Осина жена Галя оказалась невысокой худощавой женщиной, с подвижным, остроносым лицом. Слово «девушка» к ней как-то не подходило — хотя она была одноклассницей Оси, от нее исходило какое-то чувство покоя, словно ей было уже за тридцать. Годовалая девочка не слезала у нее с рук и громко кричала, словно подпевая магнитофону. Глеб с трудом разобрал слова — непрерывный суицид для меня — и подумал, что не стал бы ставить своим детям таких песен. Во всяком случае — в младенчестве. Снова мелькнула мысль о Чаке, но Глеб ее прогнал.

На обоях черным фломастером нарисована большая буква А в круге, а рядом с ней прикреплены разные значки — со свастикой, с такой же буквой А, с перевернутой пятиконечной звездой (тоже в круге), с тем же Летовым и еще куча других, которых Глеб не запомнил.

— Что это? — спросил он, показывая на А.

— Анархия, — ответил Ося. — Мы хотели сделать такую композицию, по принципу дополнительности, со свастикой. Типа «все, что не анархия — то фашизм». Никак не можем придумать, как изобразить.

— Послушай, — спросил Глеб, пытаясь вспомнить, где он раньше слышал эту фразу, — я все хотел спросить. Ты же еврей, а вот у тебя свастика, сам говоришь, фашизм… как это все сочетается?

— А что? — сказал Ося. — Нормально сочетается. Нужно просто подходить ко всему с точки зрения геополитики. Евразийские силы можно найти и внутри иудаизма, и внутри нацизма. Вот, скажем, Эвола. Его же нельзя путать с Геббельсом или даже с Хаусхоффером.

Глеб рефлекторно кивнул, как делал всегда, слыша больше двух незнакомых имен подряд. Правда, имя Хаусхоффер показалось ему смутно знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда оно ему встречалось.

— Как бы мы не относились к нацизму, — продолжал Ося, почесывая взлохмаченную бороду, — тоталитаризм остается сильной альтернативой всеобщей либерализации. А мы должны поддерживать все, что ей препятствует: нацизм, сатанизм, педофилию, анархизм. Скинов, левых экстремистов, исламских фундаменталистов, неоконсерваторов — всех. Потому что иначе весь мир окажется одной сплошной Америкой.

— А чем плохо быть Америкой?

— Посмотри на него, — сказала Галя. — Похоже, он настоящий либерал.

— В каком смысле? — спросил Глеб.

— Ну, права человека, — сказал Ося, — Сергей Ковалев, Алла Гербер.

— Ну да, — смутился Глеб. — Права человека, да.

Пожалуй, последние пять лет он о правах человека не задумывался. Но когда-то — да, это было серьезно. Сейчас он удивился, что Ося знает имя одного из участников «Хроники текущих событий» — а Глебу казалось, о диссидентах все забыли.

«Права человека» Галя произносила с той же интонацией, с какой приятель Луганского говорил «тусовщик». Даже сохраняя старый смысл, слова со временем меняли свой окрас, хорошее становилось плохим, а важное — не стоящим внимания.

— А разве либерализм — это плохо? — спросил Глеб.

— Конечно, — ответил Ося, — в либерализме же нет вертикали, нет ни Бога, ни красоты. На его основе не построишь ни науку, ни искусство. А в мире должна быть иерархия. Потому что каждый отдельный человек ни на что не годен и только идея способна поднять его над самим собой.

— Ты понимаешь, — пояснила Галя, — что этот тезис не отменяет того, что every man and woman is a star.

— А при чем тут Америка? Там, судя по кино, все в порядке и с Богом, и с иерархией.

— Это фальшивая иерархия, — сказала Галя. — Если американцы — самая передовая нация, то истории пора остановиться.

— Если Америка — это будущее, то нам не надо будущего, — отчеканил Ося. — Лучше быть мертвым, чем американским. Потому что Америка — это засасывающее болото комфорта. Вот Вербицкий мне рассказывал, что когда он там жил, даже машину покупать не стал: мол, будь у него машина, ему стало бы там слишком комфортно, и он бы не смог вернутся.

— А он вернулся? — спросил Глеб, смутно помнивший, что Вербицкий — один из заграничных членов редколлегии журнала.

— Обязательно вернется, — сказал Ося. — Настоящему евразийцу не выжить в сердце атлантической цивилизации.

Глеб кивнул, решив не спрашивать, имеет ли атлантическая цивилизация отношение к Атлантиде или Атлантическому океану, но не выдержал и задал второй вопрос:

— А евразиец — это житель Евразии?

— Нет, конечно, — ответил Ося. — Евразиец — это человек, принимающий идеи и принципы евразийства. То есть примат идеи над экономической стимуляцией, отказ от либерал-демократической идеологии, ориентацию на некапиталистический путь развития, консервативную революцию, национал-большевизм. Собственно, антитеза атлантизму, который ориентируется на торговый строй и либерал-демократическую идеологию. Примитивно говоря, можно считать русских евразийцами, а американцев — атлантистами, но это очень примитивный подход. Среди любой нации можно выделить здоровое евразийское ядро — и больное атлантическое. И то, что я еврей, ничему не мешает. Вот, смотри, что у меня есть.

И он показал еще один значок, с изображением шестиконечной звезды в круге.