Читаем Гроб хрустальный полностью

Света по всегдашней своей глупости вышла без пальто и уже замерзла. Докурив, она бросила окурок в снег и побежала назад. Марина проводила ее взглядом, выдохнула голубоватый дым и вдохнула теплый весенний воздух. И тут Оксана сказала:

— А ты знаешь, что это Чак заложил Вольфсона?

Вольфсона арестовали месяц назад, на Феликсов день рождения. Арестовали, впрочем, — громко сказано: к нему пришли, отвезли куда-то (он говорил «на Лубянку», но скорее всего — в РОНО или в милицию), поговорили и выпустили. Несколько дней Вольфсон ходил напуганный и гордый, по секрету рассказывал, что его приехали брать на двух машинах: знали, что он когда-то занимался каратэ и может оказать сопротивление. За что забрали, не знал никто, но потом начались вызовы к директору прямо с уроков, шушуканье по углам, классный час об усилении идеологической бдительности. Даже Марина, думавшая в основном о Чаке, заметила, что творится неладное. Как-то раз спросила Лешу, не знает ли он, в чем дело, — но Леша отвечать отказался, даже огрызнулся, что случалось теперь все чаще.

— Что значит — заложил? — спросила Марина.

— Все говорят, что когда его Белуга поймала, ну, за стихи, он, чтобы от него отстали, рассказал все про Вольфсона.

— Все — это что? — спросила Марина.

— Я не знаю, — ответила Оксана. — Все — это все. Наверное, про Самиздат или еще что-нибудь.

— Ну, правильно, — сказала Марина. — Я всегда говорила Вольфсону, что он доиграется.

Она докурила сигарету и спросила:

— А кто так говорит?

— Да все, — ответила Оксана. Прозвенел звонок, и они побежали к школе. Следующим уроком была математика, а математичка не любила, когда опаздывают.

Обычно они начинали целоваться еще в лифте, но сегодня что-то было не так. Леша нервничал, злился: казалось, тронь — искры посыплются. Но когда они прошли к ней в комнату, сам стянул с Марины свитер. Никто уже давно не ходил в школу в форме: обычно ссылались на НВП, даже когда его не было. Она сняла джинсы, и Леша как-то оживился, быстро разделся, лег рядом. Они стали целоваться.

Леша очень хорошо целовался. Еще в прошлом году Марина перецеловалась на днях рождения и школьных дискотеках со всеми влюбленными в нее мальчиками: с Вольфсоном, Абрамовым, перешедшим в другую школу Кудряшовым и Лешей, который тогда ей совсем не нравился. Честно говоря, с восьмого класса она смотрела на Глеба Аникеева — он был не очень красивый, зато романтично-задумчивый. К сожалению, он не обращал на нее внимания: похоже, втюрился в Оксану. Впрочем, Марина легко его забыла, когда осенью выяснилось, что она, неожиданно для всех, стала первой красавицей в десятом классе. Чак и Вольфсон подрались из-за нее у гаражей, как раз там, где она сегодня курила; Абрамов каждый день провожал до дома. На вечеринках она по-прежнему целовалась то с одним, то с другим, не без удовольствия слушая, как на кухне возбужденно болтают те, кому на сей раз не повезло. Она не чувствовала себя счастливой — хотелось настоящей любви, а не обжиманцев в полутемной комнате под Boney M и КСП из соседней комнаты.

Перед поездкой в Питер Вольфсон признался ей в любви. Она сказала, что должна подумать, и в самом деле думала: может, да, именно Вольфсон, самый умный в классе, начитанный и серьезный. Впрочем, Леша нашел способ вернее: подошел к ней в поезде и спросил, с кем она живет в номере. Наверное, с Иркой, сказала она, и тогда он не терпящим возражений тоном потребовал:

— Ушли ее куда-нибудь, я к тебе вечером приду.

И не дожидаясь ответа, зашагал по проходу в свое купе.

Теперь Марина считала, что Леша понимает ее лучше других, чуть ли не волшебным образом проникая в ее мысли. Еще он был очень красив: ей нравилась его кожа, его запах. Она не сразу это поняла, потребовалось время, чтобы рассмотреть и привыкнуть. Поначалу Марину пугал его член; он казался большим, и непонятно было, как его совать внутрь. Но потом она привыкла, и теперь даже легонько гладила его перед началом и называла «моей эбонитовой палочкой». Это они придумали вместе, потому что было неясно, как его называть: все слова казались слишком грубыми. Подвернулся анекдот про эбонитовую палочку («Профессор, а она не ээээбонет?» — «Не э… должна»), и выражение «нефритовый жезл», вычитанное в Камасутре. Отксерокопированные листки машинописи принес Леша, но ей так и не удалось добраться до конца: бесконечные описания объятий и ударов утомили, и, кроме того, понятно, что надо лет десять заниматься спортивной гимнастикой, чтобы такое выделывать. Впрочем, какие-то позы они попробовали: Марина и сверху, и на боку, и даже со спины. Честно говоря, Марина гордилась, что ей попался такой опытный и готовый к экспериментам любовник. Интересно, думала она, то недолгое время, пока мама еще жила с папой, они занимались этим в каких-то особых позах — или только женщина снизу, мужчина сверху?