Читаем Графит полностью

(Расслабься, я не веду к тому что я ее убью, изнасилую и закопаю в лесу, тут такого не будет.)В какой то момент я понял что не плохо было бы ее начать рисовать, что ли. Это как выбить образ из головы клином. Ведь только так можно избавиться от тесного тела, закрытого в рамках физической реальности полной несовершенств и разочарований и создать образ, в который ты можешь вложить все самое яркое, нежное и трепетное, то чего никогда не передаст фотография. Я стал вселять ее новую душу в тело, которое я лепил из графита. Внешне это была она же, но душа в этом теле была, чем-то новым и особенным, одновременно начавшим жизнь и на рисунке, и во мне. Весь день на работе я с нетерпением ждал наступления вечера, как ждали встречи влюбленные. Вечером же я снова прикасался ее образом графита к бумаге и переводил на эту бумагу то, что видел только я. Вечером мы оставались наедине, и я мог снова гладить ее по плечам, касаться пальцами ее кожи на спине и щеках, я сам мог стать графитом, а она должна была лежать на кровати бумаги. Я ложился рядом и смотрел, через глаза и следы графита, я проникал в каждый штрих, в каждую линию. Я утопал в них и выныривал, чтобы покурить и посмотреть на часы. Это время проведенное вместе, волновало меня сильнее всего того, что могла бы предложить мне самая прекрасная девушка мира, ведь прекраснее ее образа, не было порождено похотливыми и плотскими земными желаниями, завязанными на инстинктах и лицемерии. Нет, здесь же были лишь мы с ней вдвоем. Одновременно, я дополнял каждую линию тем, что не смог ей, той, которая была еще в памяти, дать  в физическом мире.

А4

В голове возникали четкие кадры вспенивающиеся из памяти. Кадры, с которых я переселял ее душу в ее новое тело. Это как будто я ложился вместо растирающегося графита на шершавую поверхность бумаги. Как будто мне приходилось быть губкой, которая касалась ее розовой кожи. Ее щек. Мне всегда они казались в образе плавленого сыра, который только что вынули из раскаленной печки, и он растекается мягкой масляной лавиной по блюду. Я начал стесняться смотреть на новые нарисованные картины, потому что здесь душа обретала плоть, и я ощущал присутствие чего то настоящего, уже почти наделенного самостоятельной сущностью. Я научился проникать в каждый ее изгиб, вспомнил все ее черты лица. Даже те, в которые разумно мой взгляд не проникал и не запоминал их. Неосознанная память воспроизводила то, что осознанное разумное отказывалось воспринимать. Через графит я снова влюблялся в нее по-новому, с каждым прикосновением к бумаге. Я становился шатающимся подвесным мостиком, от каждого ее изгиба, от каждой пОры, от каждой складочки на теле, ведущим к проекции на бумаге. Прошёл микронами шагов маленького человечка по всей площади ее крохотного лба, над которым мы всегда смеялись и сравнивали его с моим, символически подставляя пальцы как линейку и соотнося получившуюся разницу. Стал лесником и оставил зарубку на каждой из ее подшёрстных пушинок над лбом, от которых она не знала, как избавиться, жутко их при этом стесняясь. Все это я переживал по-новому, с особой тонкой яркостью и не спеша, без привычной физической беготни, которую все привыкли сводить поскорее к ебле. Здесь не было ее, и не могло бы и быть. Это было глубже и гуще. Прикосновение графита были куда трепетнее и интимнее, куда недоступнее обычных животных инстинктов, в бесцеремонную мельницу которых, привыкло отдаваться в общей своей уродливой, бесформенной массе, все живое. Каждая линия, проведенная по бумаге, была куда богаче и возвышеннее двух тел, позорно мыкающихся под потным, намокшим от выделений, одеялом. На каждую такую позорную пару, должна опуститься, подобно гильотиной разрубить, избавив от позора, такая тонкая линия.