Читаем Господа Чихачёвы полностью

Во всем письменном наследии Андрея найдется лишь пара прямых жалоб на Наталью: в первом из сохранившихся дневников, который он вел в 1830–1831 годах и который начинается единственным написанным не совсем грамотно по-французски предложением (к этому языку Андрей прибегал, чтобы зашифровать рискованные замечания): «Il me sera ce jour d’un trés mauvais souvenir dans toute ma vie: Car j’ai été tellement irriteé par ma femme que je ne savais pas où je suis et ce que je di[sais]» («Этот день на всю жизнь останется плохим воспоминанием: поскольку я так разозлился на свою жену, что не знал, где я есть и что говорю»). Немного позднее он писал по-русски: «День ужасный во всем превосходящий 19 Генваря, чрез 18 дней времени ужасное повторение доводящее меня до сумасшествия!!! – День, который убил меня – который бы я желал истребить из моей памяти»[368]. Андрей не упоминает причину своего крайнего «раздражения», хотя следует отметить, что после этой пары записей новых вспышек не последовало: по крайней мере, письменных свидетельств этого не осталось.

Другие, менее серьезные записи показывают, что, хотя талант Натальи к управлению имением был ему в высшей степени выгоден и он высоко оценивал его в своих записках, временами Андрея раздражало то, как ее неослабевающая сосредоточенность на повседневных или практических делах могла вторгаться в его «сновиденья»: как в прямом, так и в переносном смысле. В 1835 году он шутливо описывает, как посреди ночи Наталья разбудила его, пожаловавшись на боль. Поведав о сновидении, он пишет, словно это реплика из пьесы: «Жена (наяву уже): мне что-то попало в ухо». И далее жалуется: «И вот по сей причине сновидение прекратилось, и вместо его я занялся Фадеем Венедиктовичем [Булгариным], но со свечой»[369]. Позднее в тот же день он добавляет: «Женский пол не охоч до статеек Булгариновских»[370]. Складывается впечатление, что при свете дня Андрей пытался заинтересовать Наталью увлекавшими его идеями, но она проявила не больше сочувствия, чем среди ночи.

Другая история Андрея о жене показывает, что его забавляла ее манера ему указывать: «Я с похорон возвратился вчера по вечеру. Пробыв в Шуе двои сутки проехав Зимёнки, слышу встречный голос: „Господь с тобой! Наталья Ивановна дожидается!“»[371] В том же духе Андрей записывает другой разговор с женой в виде пьесы, где каждой реплике предшествует указание на действующее лицо: или . Здесь он разыгрывает своего рода типичный диалог между «разумом» и «чувством», где Наталья воплощает «разум» и прагматизм, а Андрей – фантазию и сентиментальность. Начинается рассказ с того, что Андрей вернулся домой, где Наталья «лежала с плачущей от боли зубков Сашоночкой», и, сказав ей «8–10 слов… давай ходить по просторному своему залу, давай фантазировать. Европу, Азию, Африку, Америку облетел я на первых 6 турах, и только было что [добрался] в Австралию», – как мечтания были прерваны. Первая реплика Натальи: «Колотого сахару, А. И., нет. Ты бы наколол?» На что Андрей неотзывчиво отвечает: «Помилуй матушка, что сказал бы Булгарин, ежели бы застал меня в этом упражнении». Но Наталью это не интересует: «Право, нет колотого». Андрей упорствует: «Я верю, но Булгарин…» Наталья становится настойчивее: «Ты все шутишь, но, пожалуйста, наколи». Затем, призывая на помощь героев Булгарина, Андрей вопрошает: «…почему не камер-юнкера, Генриетта, Аманд-Луиза, Доротея, Роза, Элеонора?» Но Наталья не поддается: «Ты знаешь, я люблю опрятность». Наконец Андрей признает поражение: «А! Резон! Изволь!» – но сокрушается, что его воображаемые друзья о нем подумают: «…и ежели Вас. Евд. застал бы меня, – достаточная причина уже се то, чтоб он не почал меня ридикюлить». Завершая диалог, Андрей наконец признается Якову: «И так 40 м[инут]. 6-го я начал сражаться с выварками из тростника, и ровно через 50 минут вторично умыл руки». Лишь после того как задание исполнено, Андрей «ретировался… в свой будуар», где запах воздуха ему «показался не забавен – две трубки залпом, и за Фаддея Венедиктовича [Булгарина]»[372].