Читаем Господа Чихачёвы полностью

Култашев преуспел там, где увещевания Купреянова не возымели действия: после шестинедельного затворничества в суздальском монастыре Андрей вернулся домой (повествуя об этих событиях, он писал, что его заставили передумать мольбы жены и сына)[610]. С тех пор Андрей посвятил свои силы религиозной благотворительности, но больше никогда не уходил из семьи.

Еще до кончины Александры Андрей часто размышляет о смерти. После дня, посвященного чтению комментариев к Библии, он записывает в дневнике: «Знаем кончину свою – знаем что предмет краткой жизни нашей есть спасение но о нем забываем беспрестанно»[611]. Однако сам Андрей редко забывает об этом. Как мантру, он почти к каждому когда-либо намеченному им плану добавляет, что он воплотит его, если проживет достаточно долго. Такие оговорки он делает всюду: с юных дней в 1820‐х и 1830‐х годах и до самого преклонного возраста, когда в своей газетной колонке начинает называть себя «старцем». Типичным примером является ответ Андрея на простой совет Якова прочитать историю России Полевого. Андрей пишет: «Полевого историю если жив буду стану читать зимой»[612]. Когда в преклонные годы он работает над «подробнейшим описанием» своего родного уезда, его планы включают передачу в случае его смерти одного экземпляра книги губернскому предводителю дворянства. Он думает и о необходимости подробного плана дальнейшей работы над книгой, чтобы после его кончины ее мог закончить кто-нибудь другой. Рассказывая об этом своему другу Копытовскому, он шутливо признается, что еще не отослал дополнительный экземпляр, поскольку, разумеется, еще не умер[613]. Навязчивые мысли Андрея о собственной смерти кажутся забавной причудой, поскольку он упоминал ее постоянно и при этом прожил очень долгую жизнь. Но смерть все время была рядом; с самого раннего сиротского детства Андрей видел, как любимые им люди уходят слишком рано и внезапно. Как мрачно изображал он в одном из своих многочисленных размышлений об этом предмете, малейший шаг в любом направлении грозит опасностью: «Упавшие сверху сосульки вразумили меня сколь близка смерть человеку. Я же был без фуражки; вострым концом упав в голову могла пробить голову до мозга, а по тяжести своей немудрено и до смерти. Истину говорит пословица: Думы, или замыслы наши за горами, а смерть у нас за плечами»[614].

И в самом деле кажется, что удары судьбы обрушивались на Чихачёвых «один за другим» (как писал Андрей). Возможно, Наталья, которая, в отличие от мужа, не имела утешения в писательстве или трудах за пределами их собственных деревень, это ощущала даже сильнее. Хотя ее записи в «почтовых сношениях» краткие и более формальные, чем записи других участников переписки, они говорят об искренней привязанности к брату, а косвенные свидетельства показывают не менее сильные чувства к детям. Иными словами, Наталья переживала не меньше, чем ее супруг; она просто не писала о своем горе. Таким образом, даже в самом отчаянном положении Чихачёвы продолжали действовать в соответствии с взятыми на себя ролями: Андрей был сентиментален, заботлив и изливал свои нежные чувства на бумаге, тогда как Наталья воздерживалась от подобной откровенности, сосредотачиваясь взамен на том, чтобы и в тяжелые моменты жизни дела в доме шли так, как заведено.

Дневник Андрея, представлявший собой еще и его рабочие записи, позволял ему не только высказывать свои надежды, страхи и горе, но также был в конечном счете пробным камнем на пути к его скромной журналистской карьере. Работа Натальи в роли хозяйки имения не предполагала возможности публичного самовыражения (по крайней мере, при ее жизни), а ее дневник, скорее всего, поначалу являлся хозяйственными заметками. И хотя временами он отражает и другие стороны ее жизни, то, что на протяжении значительного времени записи о хозяйственных трудах в имении преобладали, несмотря на всю важность прочих записей о светской жизни, чтении, вере, материнстве и воспоминаниях об ушедших близких, позволяет предположить, что труды эти она больше всего хотела сохранить в памяти, а потому писала о них особенно подробно.