Читаем Город дождя полностью

 Итак, сцена первая – я стою одна в соседнем деревенском дворе и любуюсь кудрявыми мягкими овечками и баранами, глажу их по шерсти, трогаю их красивые, гладкие, извилистые рога. У моих ног вьётся маленький белоснежный ягнёнок, шевелит крохотными ушками, смешно мекает, тычется в ладонь мягким носом, лижет её своим маленьким нежным языком, словно принял меня за свою маму.  В воздухе сладко пахнет свежеиспеченными пирогами и парным молоком. Потом какой-то мужчина неожиданно подходит к нам, грубо хватает за рога одного взрослого барана и куда-то тащит. Все разбегаются, остаёмся только мы и этот маленький ласковый ягнёнок. Он бежит за этим мужчиной и отчаянно мекает, будто просит отпустить  этого несчастного барана. “Это его папа!” – догадываюсь я, и бегу следом, не в силах что-либо сделать. Вскоре мужчина останавливается. Бросает в нашу сторону недовольный взгляд. Затем в его руке мелькает острый нож. Он перерезает горло барану. Наступает тишина. Ягнёнок больше не кричит, не просит. Он всё понял, и просто смотрит, как на грязную землю капает густая мёртвая кровь. Ещё какое-то время он стоит так, потом оборачивается ко мне, делает навстречу несколько неуверенных шагов, но, взглянув мне в глаза, вдруг отворачивается и быстро уносится прочь.

Сцена вторая – я сижу за большим столом на деревянной табуретке, кругом много людей. Они поют весёлые песни, чему-то радуются. Сквозь громкий шум до меня доносится недовольный голос матери. Я ничего не ем. Ей это не нравится. Она не знает, что меня тошнит. Гости хвалят еду, хорошо приготовленное мясо, которое стоит прямо передо мной в огромной металлической чашке. Мне хорошо известно откуда оно, и поэтому меня тошнит. Мама продолжает настаивать, подвигает ко мне чашку. Я чувствую, что дрожу всем телом.

Сцена третья – меня ругают за опрокинутую чашку с бараниной, негодуют, отчитывают. Им не понятен мой поступок, они возмущены моим поведением. Я стою, опустив глаза, по щекам текут слёзы. Меня не слышат, хотя я не молчу. Как странно, что люди, говоря на одном языке, могут так катастрофически не понимать друг друга. Мне уже почти не жаль этого барана, мне просто очень стыдно. Я поступила не правильно.  Такой быть нельзя. В голове звучит лишь одно: “Я запомню, запомню, мамочка! Я постараюсь больше не разочаровывать тебя”. Я понимаю, что отличаюсь чем-то от этой человеческой стаи, но впредь буду стараться сделать всё возможное, чтобы стать такой же, как они.

 Сцена четвёртая: поздний вечер, на крыльце дома сидит мама с какой-то пожилой женщиной, кажется, нашей соседкой; они не видят меня – я затаилась в огороде, где спряталась за большим кустом крыжовника. Женщина говорит маме: “Мальчишка у тебя резвый, правильный. А девчонка какая-то блаженная…”  Я не знаю значение этого слова, но чувствую острый страх и глубокую обиду. Плёнка заканчивается.

 Теперь мне понятно, почему это воспоминание покоилось на самом дне колодца минувшего, почему обычное сравнение Грома возмутило меня, ведь с того самого дня мне было известно, что звери тоже любят, тоже хотят одиночества, и они понимают, что такое смерть.

– Иллюзия, пожалуйста, пойдём со мной, – сказал Гром, никак не реагируя на мою грубость.

Мне стало неловко: в конце концов, он искренне заботится обо мне, многое сделал для меня, чтобы так разговаривать с ним. Наверно, иметь такого родителя – великое счастье. Гром был полной противоположностью моему отцу. Возможно, именно поэтому я так холодно и колюче воспринимаю его внимание.

– Хорошо, – согласилась я, решив, что, в сущности, мне тут больше нечего делать.