Баба Наташа осуждает маленьких ясноглазых сучек – наркоманок, которые за глюкозу готовы лизать на потеху публике. В своей камере она влюбилась в одну красивую независимую распиздяйку, которая с малолетки чалится по тюрьмам. Баба Наташа уверяет, что они чувствуют мысли друг друга на расстоянии. В камерах многоходок рождается много красивых и грязных лав-стори, настоящая «Санта-Барбара».

Ей дали семь лет лишения свободы. Сидя на бауле в транзитной камере, она писала маме список, что привезти ей в колонию. Длинный кожаный плащ смотрелся нелепо и причудливо, и маленькие сучки шепотом называли ее Матрицей.

Ботиночки

К вещам в тюрьме начинаешь относиться совершенно иначе. Если они приходят с воли в передачах – они пахнут так вкусно, воздухом и духами, а не говном и куревом. Самая простая вещь кажется очень красивой. Их перебираешь, когда совсем грустно. А в пресс-хатах, например, с одобрения прокурорских следаков и оперов изолятора старшие свои семьи на воле одевают – за счет заключенных из семей более обеспеченных. Бьют их, и те в письмах домой пишут: «Мама, привези мне три спортивных костюма, один моего размера и два на вырост». Вещи всего лишь вещи, но в тюрьме держишься за них, здесь ничего нет, и никто тебе ничего не даст просто так.

Помню, мне маленькой понадобились осенние ботинки. Родители долго из-за этого ругались и кляли меня, что «опять лапа вымахала», но потом пахан сказал: «Пох, доча!» Мы сели на трамвай и поехали на Театральную площадь к его знакомому Алику.

По дороге мы, как обычно, молча смотрели в окно. Пахан не понимал, о чем вообще можно разговаривать с такой пигалицей, а я просто любовалась им, потому что видела редко, и молчала, чтобы не раздражать. Так было всегда.

Мы зашли в роскошную квартиру старого еврея Алика. К моему удивлению, он встал на колени и обмерил мои ступни. Мне было неловко, что человек унижается, но пахан буркнул, что Алик сапожник. Я раньше думала, что Алик вор, поэтому не поверила.

Но Алик протянул мне настоящий каталог! Там были разные модели обуви, и можно было выбрать любую приглянувшуюся – такое чудо я видела впервые в жизни.

Я выбрала полуспортивные ботиночки и себе, и младшему брату. Пахан возмущался, потому что речь шла только обо мне, а про обувь Коле разговора не было, но я уговорила его с помощью Алика, который пообещал сделать скидку.

Неделю я прожила с мечтой об этих ботинках. Даже подъебки мажоров-одноклассников не так цепляли меня, как раньше, – я думала, что, когда приду в школу в этих волшебных шузах, все залепят ебальники и будут любоваться моей летящей походкой.

Когда обувка была готова, мы опять поехали через всю Садовую. Я мечтала, чтобы трамвай шел как можно дольше – чтобы как можно дольше я могла вот так прижиматься к пахану, потому что в трамвае было полно народу и пахан не подумал бы, что я сама к нему лезу.

Я надела ботинки, они сидели идеально. Мне хотелось расцеловать Алика. В жизни у меня не было ничего красивее. Но я помнила, что лезть ни к кому не надо, поэтому схватила пакет с шузиками и уткнулась глазами в пол.

– Ну, мы пошли! – Пахан потянул на себя входную дверь и пропустил меня вперед. Я почувствовала себя маленькой леди, как в книжках Фрэнсис Бернетт.

– А деньги?! – обиженно и возмущенно спросил Алик.

Я остановилась в дверях и посмотрела на пахана. В самом деле, а как же деньги?

– Чего встала! – толкнул меня в спину отец.

– А деньги??? – закричал Алик.

Лицо папы исказилось, и он страшно заорал:

– Какие, на хуй, деньги! Забыл, как я твою жопу на зоне спас?! Как тебя отпидорасить хотели?! – и пихнул меня так, что я вылетела на лестничную площадку.

Всю обратную дорогу мы, как всегда, молчали. Я не смотрела больше на пахана, а изучала грязную Садовую за окном и думала, что вот приедем и надо будет опять делать уроки.

Ботиночкам Алика сносу не было. Запорола я их лет в девятнадцать – когда на даче грела ноги слишком близко от костра. Шипы на подошвах расплавились, и пришлось покупать новые.

Лампочки для джакузьки

Всю суровую зиму в девятом классе я проходила в маминой серой старой куртке с убогими деревянными пуговицами и лыжных красных ботинках времен ее молодости – винтаж, так сказать. Одноклассники издевались над таким прикидом и харкали на спину. Я просила у мамы другую одежду, но та объясняла, что денег нет, «иди к папе, он богатый!». Пахан отвечал, что денег нет и у него. Я смирилась, да и весна настала. И вдруг солнечным майским днем позвонил отец и сказал: «Пойдем за твоей чертовой курткой. Встречаемся у Гостинки через час! Не опаздывай!»

Я пришла вовремя, но в недоумении. На мой вопрос, зачем за месяц до лета мне зимняя одежда, пахан рявкнул: «Что, последняя в твоей жизни зима?»

Мы пошли на Апрашку. Там пахан пришел в хорошее расположение духа и показывал мне всякие интересные штуки.

– Вон, смотри, глазами смотри, голову не поворачивай…. А-а-а, блядь, ворона слепая…

– Да что там?