– Значит, с Марией. Ты трахаешь свою экономку. Какое убожество! – Карла вошла во вкус. – Знают это твои гости? Знают они, что ты трахаешься со своей экономкой? Пожалуй, я все-таки пойду и скажу им. Послушайте, скажу я, мой муж, великий Фредерик Арним, трахает свою экономку, потому что ничего лучше ему не предлагают.

Он с шумом втянул воздух:

– Ты не приняла таблетки?

– Хочешь, чтобы я приняла все сразу? Тогда наступит долгожданная развязка.

– Отдай мне таблетки.

– Поди сам возьми.

Он подошел к ее ночному столику и выдвинул ящик.

– Так ты действительно трахаешь эту Марию?

– Где твои чертовы таблетки? Впредь будешь приходить за ними ко мне. Где они у тебя? В сумочке, что ли? – Он взял сумочку и стал в ней рыться. – А эти тут откуда? У тебя же была новая упаковка, я принес ее из аптеки на прошлой неделе. Сколько штук ты принимаешь? Тут написано «два раза по одной». А не хватает уже тридцати. Больше, чем тридцати.

– Не твое дело!

– Я завтра позвоню твоему врачу.

– А к кому мне ходить за таблетками, когда тебя нет дома? К Марии? Вы где занимаетесь этим – в соседней комнате? Или в полуподвале, у прислуги? А Салли знает? Может, и она тоже участвует? Небось, ты всю жизнь об этом мечтал? Что же ты мне ничего не сказал. Стали бы вчетвером!

Он не мог скрыть своего презрения:

– Во что ты превратилась!

– В то, что ты из меня сделал, – парировала она.

Он засунул ее таблетки себе в карман и вышел из спальни.

– Приятно было в кои-то веки с тобой побеседовать. Очень любезно с твоей стороны. Надо это как-нибудь повторить! – крикнула она ему вслед.

19

«Как вообще случилось, что дело дошло до нынешнего положения?» – думала Фиона, глядя из своей комнаты в клинике доктора Ллойда в темноту за окном. Та давнишняя акция на мосту Норт-Бридж, принесшая ей такую странную славу. Из-за которой у многих студентов красовались на стене постеры и открытки с ее изображением: она стоит, раскинув руки, как Ангел Севера на дороге А1 под Гейтсхедом. «Ангел Шотландии» прозвали ее тогда в газетах, и сравнение с этой ржавой штуковиной прочно к ней прилепилось.

Виновато ли в этом чувство одиночества, которое она испытывала с тех пор, как умерла ее мать, оказавшаяся вовсе не ее матерью? Впрочем, не будем торопиться! Если уж честно, это не совсем так. Такое объяснение она придумала потом. Но ведь чувство пустоты и одиночества появилось у нее вовсе не с тринадцати лет. Гораздо раньше. Если совсем уж честно, то всегда о ней заботился один только Роджер. Интересно, чем была занята Виктория, когда они с Роджером гуляли по полям и лугам, собирали цветы, узнавали новых птиц, ловили бабочек? Где была она, когда вдвоем с Роджером они переезжали на машине Форт-Роуд-Бридж, чтобы денек провести в Файфе? Ни Виктории, ни объяснения! Казалось, Фиона должна была стать папиной дочкой, но она ею не стала, может быть, потому, что Роджер в глубине души относился к ней все-таки не как к родной дочери. Он слишком многое спускал ей с рук, слишком многое позволял, вел себя с нею как с ребенком, который у тебе только в гостях. Возможно, он так и не смог преодолеть отчужденность, вызванную сознанием того, то Фиона не его дочь. Ведь для него она была живым напоминанием о том, что его обожаемая Виктория, единственная любовь его жизни, спала с другим человеком! Так как же ему было полюбить Фиону как родную?