Читаем Голем и джинн полностью

Крошечным уголком сознания, который еще оставался Шальманом, он понял, что Ротфельд так и не добрался до Америки. Столько трудов — и все напрасно. Так и не проснувшись, голем наверняка уже рассыпался в прах, и от него на складе невостребованного багажа остался только деревянный ящик с кучкой земли и грязными тряпками. Жаль.

И вдруг неожиданно все вокруг изменилось.

Давящая, на него тяжесть исчезла. Он уже не лежал на дне океана, а летел над ним, низко и быстро, быстрее всех, птиц. Внизу миля за милей проносилось пространство воды. В ушах ревел ветер.

А впереди, далеко на горизонте, из воды поднимался город.

Он становился все выше и все ближе, и скоро стало ясно, что город раскинулся на острове. Башни и церковные шпили целились прямо в Шальмана, будто пики.

Он смотрел вниз, на, узкие улицы, и видел, что на самом деле это не город, а лабиринт. И в сердцевине его, как и во всех лабиринтах, прячется сокровище. Какое?

Беззвучный голос прошептал ему на ухо ответ.

Жизнь вечная.

Откашливаясь, Шальман пришел в себя. Перевернутый таз лежал на полу. Холодная вода стекала с его лица и одежды. Левая ладонь горела, как в огне: зажатая в ней монета стала холоднее льда.

Остаток дня Шальман провел в своей постели, дрожа и закутавшись во все одеяла и тряпки, что нашлись в доме. Тело мучительно ныло, а обмороженная ладонь невыносимо болела. Но он был спокоен, а сознание оставалось совершенно ясным.

На следующее утро он встал с постели, пальцами пригладил всклокоченную бороду и отправился в город, чтобы купить билет на пароход до Нью-Йорка.

* * *

Сырым и промозглым осенним утром Майкл Леви пришел в приютный дом и обнаружил, что все крыльцо заклеено листовками на идише, подписанными группой, именующей себя «Еврейским крылом Республиканского государственного комитета». Листовки призывали всех уважающих себя евреев поддержать полковника Рузвельта, баллотирующегося в губернаторы. Ведь кто, как не Рузвельт, недавно разбил наголову испанцев в битве близ холма Сан-Хуан? И разве это не те самые испанцы, которые когда-то ограбили евреев, напустили на них инквизицию и изгнали из Испании? «Голосуйте, чтобы отпраздновать поражение Испании!» — кричали листовки. Поднявшись на крыльцо, Майкл содрал их с шершавой каменной стены и, предварительно отжав, выбросил в урну. Он готов был смириться с объявлениями от синагоги, но не с этими бесстыдными вымогателями голосов из числа толстосумов-республиканцев.

Осень для Майкла выдалась трудной. Он уже выдоил все, что можно, из бюджета приютного дома и не представлял, как они дотянут до конца года. Цена на уголь росла и росла; крыша протекала, и все потолки на верхнем этаже были в темных пятнах влаги и плесени. И, что хуже всего, один молодой русский по фамилии Грибов недавно заснул в своей постели на втором этаже и так и не проснулся. Майкл вызвал представителей из Департамента здравоохранения, и они угрожали на две недели закрыть приютный дом на карантин. В конце концов инспектор, поглядев с плохо скрытым отвращением на тело несчастного, решил, что объявлять карантин не стоит, поскольку никаких признаков холеры или тифа не наблюдается и перед смертью покойный ни на что не жаловался. Тем не менее всю следующую неделю в приюте царило мрачное и нервное настроение, а Майкл от беспокойства почти не спал. Ему казалось, что все их предприятие висит на тоненькой, грозящей вот-вот оборваться ниточке.

Друзья Майкла, замечая темные круги у него под глазами, говорили, что он скоро загонит себя в могилу. Наверное, его дядя был бы того же мнения, но Майкл не видел его с тех пор, как равви заходил к нему с молодой женщиной по имени Хава. Вспоминая об этом. Майкл чувствовал смутное беспокойство. Может, дядя заболел? Или что другое? Мысли Майкла обращались к высокой женщине с коробкой сдобы, он вспоминал, как заботливо и тревожно смотрел на нее дядя. Может, она?.. И он?.. Нет, это просто смешно. Он покачал головой и решил в ближайшее время навестить старика.