Читаем Голем и джинн полностью

Это, несомненно, была София, и все-таки ему пришлось взглянуть еще раз, чтобы в этом убедиться. Она была очень бледной и куталась в черное — с ней, очевидно, произошла какая-то ужасная перемена. Он снова вспомнил ее запертую и словно одетую в саван комнату. Что с ней произошло? Она больна?

София подняла глаза и вдруг увидела его. Удивление, смятение, гнев — все отразилось на ее лице, но она не вспыхнула и не отвела взгляда, как случилось бы раньше. Вместо этого она смотрела ему прямо в лицо, и в ее глазах была такая беззащитная и откровенная печаль, что он не выдержал и отвернулся первым.

В следующее мгновение экипаж уже проехал мимо. Сбитый с толку и потрясенный Джинн пошел дальше. Он говорил себе, что София — девушка из богатой семьи и они, несомненно, могут решить любую ее проблему, в чем бы та ни состояла. Но ему никак не удавалось избавиться от чувства, что она готова предъявить ему какой-то счет.

* * *

Абу Юсуф сидел на полу отдельной палатки для больных и держал свою дочь за руку.

Три дня прошло с тех пор, как заболела Фадва, и с тех пор он почти не отходил от нее. Он наблюдал, как сонные пальцы дочери хватаются за воздух, слушал ее стоны и бессмысленное бормотание. Сначала они уговаривали ее открыть глаза, но когда девушка их послушалась и один раз взглянула на Абу Юсуфа, то закричала от ужаса и ее тут же вырвало. После этого ей закрыли глаза плотной темной повязкой.

Слово «одержимая» висело в душном воздухе палатки, перелетало от одного к другому каждый раз, когда они встречались взглядами, но произнести его вслух никто не осмеливался.

Братья Абу Юсуфа без слов взяли на себя его обязанности. Фатима вернулась к работе, бормоча себе под нос, что кто-нибудь должен заботиться о пропитании и что ее дочери не станет лучше, если все они будут голодать. Каждые несколько часов она появлялась в палатке с мисочкой разбавленной простокваши и ложкой пыталась влить ее дочери в рот. Глаза у нее покраснели, и она почти ничего не говорила, только поглядывала на мужа, который, сидя у постели Фадвы, молча винил во всем себя. Надо было поднять тревогу сразу же, как только он увидел тот проклятый дворец. Надо было взять дочь и бежать отсюда как можно дальше.

К концу второго дня во взглядах Фатимы появилось осуждение. Казалось, она говорила: «Сколько еще ты собираешься сидеть здесь и ничего не делать? Зачем ты позволяешь ей страдать, если знаешь, как ее вылечить?» И неназванное имя словно колебалось в воздухе между ними: Вахаб ибн Малик.

Абу Юсуфу хотелось спорить с ней, доказывать, что благоразумнее будет подождать и посмотреть, не поправится ли Фадва сама, прежде чем идти этим путем. Что он понятия не имеет, жив ли еще ибн Малик. Но утром третьего дня он вынужден был признать, что жена права. Фадве не стало лучше, и его благоразумие начинало казаться трусостью.

— Хватит, — произнес он, вставая. — Скажи братьям, чтобы оседлали лошадь и пони. И приведите одну из овец.

Жена кивнула с мрачным удовлетворением и вышла из палатки.

Абу Юсуф взял с собой еды на неделю и усадил дочь на пони, связав ей руки и привязав к седлу. Ее голова с плотной повязкой на глазах тряслась и качалась, как у часового, уснувшего на посту. Овцу он на длинной веревке привязал к пони Фадвы. Потом сел на собственную лошадь, взял в руку поводья пони, и так все они выехали из лагеря жалкой, наполовину слепой процессией. Их никто не провожал. Все члены клана выглядывали из-за углов шатров и из дверей и шептали про себя молчаливые молитвы о том, чтобы отец с дочерью благополучно вернулись и чтобы Всевышний защитил их от того человека, к которому они направлялись. Только Фатима, не прячась, стояла посреди лагеря и смотрела вслед удаляющимся мужу и дочери.

Пещера ибн Малика пряталась в западных горах, на каменистом, изъязвленном ветрами склоне. Кланы заглядывали сюда редко: здесь не было ни пастбищ, ни удобных мест для стоянки. Когда Абу Юсуф был еще мальчиком и звали его не Абу Юсуф, а просто Джалал ибн Карим, уже тогда слова «отправиться на запад» означали у них в клане «поехать к Вахабу ибн Малику». Родители везли к ибн Малику детей, которые сильно болели или из которых требовалось изгнать дьявола; бездетные жены ездили к нему вместе со своими мужьями и скоро после этого беременели. Но ибн Малик обязательно брал что-то взамен с самого излечившегося или с того, кто его привез, — не просто пару овец, но что-то неосязаемое и необходимое. Отец ребенка, освобожденного от злого духа, никогда больше не говорил. Беременная женщина ослепла во время родов. Никто не жаловался на потери, потому что все они были должны ибн Малику, а долги надо платить.