Читаем Голем и джинн полностью

Кучер помог Софии подняться в экипаж. Она села рядом с теткой и поплотнее закуталась в шаль. Выезд получился удачным; жаль только, что она так постыдно расплакалась перед всеми. Наверное, стоит поблагодарить тетю за то, что та придумала объяснение ее слезам, хотя на самом деле причина была совершенно иной. «Королева пустыни» — именно так она называла себя в своей постели, в его объятиях. Надо сказать, она сразу оценила комизм, заключавшийся в самой идее такого ее портрета.

Вспотевшая тетка обмахивалась перчатками. Она обернулась к Софии, чтобы что-то сказать — например, «какая ужасная жара», — но тут же прикусила язык и ограничилась натянутой улыбкой. Болезнь Софии имела по крайней мере одно преимущество: знакомые чувствовали в ее присутствии некоторую неловкость, и это избавляло ее от массы бессмысленных разговоров.

Экипаж тронулся с места и медленно двинулся вперед, лавируя между бесконечными тележками.

— Может, заедем в Центральный парк? — предложила Софии тетка. — Уверена, что твоя мать не станет возражать.

— Нет, спасибо, тетя. Я бы лучше вернулась домой.

Она улыбнулась, чтобы смягчить свой отказ. Ее тетка беспокоилась за нее, как и все остальные. София никогда не была особо энергичной девушкой, но она хотя бы ходила на прогулки и в гости к друзьям и вообще делала все, что положено делать молодой богатой наследнице. А сейчас, она только часами сидела у камина. Она знала, что все они ее жалеют, но на самом деле чувствовала себя почти счастливой во время этого затянувшегося выздоровления. Ее мать взяла на себя обязанность отказываться от всяких светских мероприятий, которых, впрочем, было совсем немного, потому что Уинстоны оказались единственной видной семьей, оставшейся на лето в городе. Отец, тревожась за ее здоровье и сочувствуя, открыл для нее двери своей библиотеки, и наконец-то она могла читать все, что хотела. В целом эти несколько недель оказались едва ли не самыми мирными в ее жизни. Казалось, она существует внутри какого-то хрупкого недолговечного кокона, одолженного ей из милосердия.

Но скоро все это должно было кончиться. Ее мать не собиралась откладывать приготовления к свадьбе. Родителям жениха она объявила, будто состояние дочери уже улучшается, что совершенно не соответствовало истине. София просто научилась лучше скрывать свой озноб. Что до Чарльза, то он, казалось, ничуть не беспокоился при виде своей дрожащей невесты. При каждой встрече он обычно один раз справлялся о ее здоровье — она каждый раз старалась найти ответ, который не был бы похож ни на ложь, ни на жалобу, — а потом переходил к более приятным и легким темам. Это были разговоры, которые, как надеялась София, ей никогда не придется вести со своим мужем, да и Чарльза они, похоже, радовали не больше. Она боялась, что их супружеская жизнь станет напоминать какой-то ужасный роман о вечно недовольном молодом муже и больной богатой наследнице.

София смотрела в окно экипажа на спешащих куда-то мужчин и женщин и гадала, что бы она чувствовала, затерявшись в этой толпе, которая понесет ее в какое-то другое место, далеко отсюда.

А потом она увидела его.

В мастерской в то утро было особенно душно и невыносимо. Каждый удар молотка Арбели, каждый резкий стук металла по металлу, казалось, были рассчитаны специально, чтобы как можно больше раздражать. Поэтому, когда Арбели проворчал себе под нос, что кожа на киянке совсем сносилась, Джинн тут же объявил, что пойдет в скобяную лавку на Кларксон-стрит и купит ему новую. Прогулка для такой мизерной задачи получалась чересчур дальней, но Арбели не возразил ни словом. Им обоим явно хотелось отдохнуть друг от друга.

Накануне они опять сильно поссорились, на этот раз по поводу Мэтью. Арбели откуда-то узнал, что у мальчика фактически нет отца, и, похоже, решил, что Джинн обязан озаботиться благополучием ребенка. Последовавший за этим спор включал такие выражения, как «моральное руководство», «фигура, заменяющая отца» и прочую тарабарщину, которая, как подозревал Джинн, граничила с оскорблением. Какое дело было Арбели до того, что Мэтью решил проводить все дни с ним? Джинн чувствовал, что все объясняется очень просто: Арбели ревновал. Мэтью не обращал на него внимания, пока жестянщик не говорил ему строго: «Мэтью, уже поздно. Твоя мама будет волноваться», и тогда мальчик без слова протеста вставал и уходил. Но на следующий день он появлялся снова и молча садился на скамейку рядом с Джинном. Все правильно. Кто захочет сидеть весь день рядом с Арбели, если этого можно избежать? С каждым днем жестянщик становился все более неприкаянным: его брови хмурились от обиды и недовольства, а глаза глубоко запали от бессонницы. «Ты паршиво выглядишь», — сказал ему как-то Джинн и в ответ получил взгляд, полный неожиданной враждебности.

Погруженный в собственные нерадостные мысли, он вышел из мастерской и пересек улицу, раздраженно огибая тележки и лошадей. Они столпились здесь из-за экипажа, пытающегося отъехать от тротуара. Наконец экипаж двинулся, и Джинн смог заглянуть в его окно.