Читаем Голем и джинн полностью

А когда Арбели хотел продолжить разговор, он просто встал и вышел из мастерской.

С тех пор по утрам они работали во враждебном молчании. Но когда приходил и безмолвно занимал свое место на скамье Мэтью, Джинн обращался с ним необычно терпеливо. Иногда они смеялись вдвоем над какой-нибудь шуткой или ошибкой, а Арбели боролся с ревностью и чувствовал себя чужим в собственной мастерской.

Он старался смотреть на вещи объективно. Дела в мастерской шли лучше, чем когда-либо, а ожерелья, которые они делали для Сэма Хуссейни, были прекрасны, — несомненно, тот заработает на каждом маленькое состояние. Жестянщик то и дело возвращался мыслями к тому утру, когда Джинн пришел в мастерскую с таким видом, словно только что получил смертельный удар. В конце концов, с тех пор не прошло и месяца. Оставалось надеяться, что в скором времени его партнер увлечется чем-нибудь или — упаси их Господь — кем-нибудь новым.

* * *

Солнце уже опускалось за широкие спины домов, и в мастерской становилось темно. На улице женские голоса звали детей к ужину. Мэтью соскользнул со скамейки и ушел, даже не скрипнув дверью. Джинн в очередной раз подумал, что среди его предков наверняка замешался какой-то дух, иначе чем объяснить эту сверхъестественную способность двигаться, не производя ни малейшего шума?

Приходы Мэтью были для Джинна единственным светлым пятном за весь день. Когда за мальчиком закрывалась дверь, что-то неназванное закрывалось и у него в душе. Арбели зажигал лампу, и они работали, каждый в коконе своего молчания, до тех пор, пока, уступая голоду или усталости, Арбели не начинал засыпать огонь в горне песком. Тогда Джинн, отложив в сторону инструменты, вставал и уходил так же безмолвно, как Мэтью.

Его жизнь почти не изменилась: днем мастерская, ночью город. Но часы, наполненные отупляющим однообразием, теперь тянулись бесконечно. По ночам он ходил быстро, будто кто-то гнался за ним, и не замечал ничего вокруг. Он пробовал вернуться к своим любимым местам — Медисон-сквер-гарден, площади Вашингтона и аквариуму в Бэттери-парке, — но теперь все они были населены призраками былого и воспоминаниями о разговорах и спорах, о том, что было и что не было сказано. К Центральному парку ему не хотелось даже подходить, а если это случалось, тоска и злость тут же гнали его в другую сторону.

Он поворачивал на север и там бесцельно мерил шагами незнакомые улицы. По Риверсайду он доходил до южной оконечности Гарлема, пересекал недавно расширившуюся территорию университета, рассматривал гигантский гранитный купол и колонны библиотеки. Он шел по Амстердам-авеню, переходя улицы, чьи номера уже перевалили за сотню. Постепенно ухоженные особняки уступали место голландским дощатым домикам с увитыми розами шпалерами.

В одну из ночей он обнаружил Скоростную дорогу вдоль реки Гарлем и прошел по ней до конца. Справа поблескивала река. Было уже далеко за полночь, но несколько самых неутомимых представителей высшего общества все еще носились друг за другом в легких гоночных колясках. Их лошади, закусывая мундштуки и сверкая белками глаз, выбивали пыль из засыпанной щебенкой дороги. На рассвете он оказался в парке развлечений в Форт-Джордже. Там стояла какая-то призрачная тишина, а аттракционы казались скелетами огромных доисторических существ. Кольцо идущего по Третьей авеню трамвая находилось как раз перед входом в парк, и Джини наблюдал, как из него выбираются первые в этот день пассажиры: зазывалы и операторы аттракционов, зевающие официантки из пивных, в полинялых юбках, шарманщик со своей обезьянкой, которая спала, свернувшись у него на шее. Казалось, никто из них не рад тому, что оказался здесь. Он сел в трамвай и поехал на юг, наблюдая, как пассажиры входят и выходят у своих фабрик, типографий, «потогонок» и верфей. Чем больше он ездил на поездах и трамваях Нью-Йорка, тем чаще они казались ему частью гигантской враждебной сети, втягивающей в себя пассажиров с платформ и перекрестков, а потом небрежно выплевывающей их.

На Вашингтон-стрит он доплелся до мастерской, чувствуя себя так, словно застрял в одном и том же дне, тягучем, как расплавленное стекло. Здесь его не ждало ничего хорошего, кроме, пожалуй. Мэтью. Ему нравилось то, с каким доверчивым вниманием мальчик смотрел на него, нравилось давать ему задания, а потом наблюдать, как он выполняет их, полностью погрузившись в работу. Он сознавал, что в конце концов Мэтью станет старше, потеряет к нему интерес и займет свое место среди одичавших подростков, кучками слоняющихся по улицам. Или, что еще хуже, станет очередным уличным торговцем с тусклым, покорным взглядом.

Не поздоровавшись, он опустился на скамью. У него за спиной Арбели слонялся по мастерской и бормотал что-то себе под нос. Жестянщик получил большой заказ на кухонные терки и всю неделю упорно проделывал дырки в листах жести. Джинн боялся, что сойдет с ума от одного этого зрелища. Но Арбели, казалось, нисколько не возражал против однообразной работы, и Джинн ненавидел его за это еще больше.

«Ты слишком строг к нему», — услышал он голос Голема.