Читаем Голем и джинн полностью

Доктор на прекрасном английском объяснил им, что это было всего лишь необычное утолщение слизистой оболочки матки, от которого ее тело успешно избавилось само. Ничего непоправимого не случилось, и со временем мать Софии наверняка сможет стать grandmère.Пока миссис Уинстон рыдала от облегчения, доктор наклонился к самому уху Софии и прошептал: «В следующий раз будьте поосторожней, мадмуазель», после чего улыбнулся и ушел.

А София продолжала дрожать.

Просто затянувшаяся анемия, уверяли врачи: скоро это пройдет. Но шли дни, потом и недели, а ее постоянно мучил озноб, иногда такой сильный, что она не могла стоять. Казалось, ее тело так привыкло к постоянному жару внутри, что теперь отказывалось перестраиваться.

Не зная, что предпринять, врачи отправили ее в Германию, на курорт в Баден, где крупная служанка окунала ее в бассейны с горячей водой и кормила укрепляющими снадобьями. И действительно, какое-то время она чувствовала себя лучше: горячая вода из источников казалась ей приятно теплой, а в бане с сухим жаром она, дай ей волю, сидела бы до тех пор, пока не мумифицировалась. Но как только она выходила, озноб возвращался. Наконец немецкие доктора, как и их французские коллеги, объявили, что умывают руки. Когда миссис Уинстон потребовала объяснений, ей намекнули, что источник болезни находится не в теле дочери, а в ее голове.

Хуже всего, что София почти поверила им. Лежа в постели под тяжестью нескольких одеял, она начинала верить, что действительно сошла с ума в той парижской квартире. Но в то же время в глубине души она знала всю правду о том, что с ней случилось.

Миссис Уинстон категорически отказывалась верить в то, что голова у дочери не в порядке. Раз европейские врачи не могут ей помочь, значит хватит Европы. А что касается помолвки, то не было высказано даже намека на ее перенос. Болезнь Софии принадлежала к категории вещей, о которых лучше не упоминать, вроде дядюшки, умершего в сумасшедшем доме, или кузена, женившегося на католичке.

Единственный раз взбунтовавшись, София заявила, что покинет Европу, только если они поедут в нью-йоркский особняк, где хотя бы можно согреться, а не в продуваемый всеми сквозняками дом на Род-Айленде. Мать спорила с ней, называла такое требование смешным, но телеграмма от отца решила дело в пользу Софии. Только тогда она и вспомнила об отце, вот уже несколько месяцев одиноко сидящем в своем кабинете и ждущем новостей о болезни дочери, — вспомнила, и ее сердце устремилось к нему.

Чарльзу Таунсенду, своему жениху, София сообщила только, что недолго болела во Франции, а потом поехала в Баден на воды. Дабы немного развлечь его, она описала самые забавные тевтонские причуды работников курорта. В ответ Чарльз выразил все подобающие чувства, пожелал ей скорейшего выздоровления и закончил письмо несколькими ироническими замечаниями о предстоящем им скучном лете. Он был милым юношей и к тому же очень красивым. Но, по правде говоря, они почти не знали друг друга.

Глядя на океан, София постаралась расслабиться. Она со вздохом глотнула остывший бульон и постаралась представить, что подумает Чарльз, когда обнаружит, что его невеста все время дрожит. Она понимала, что ей следовало бы сильнее волноваться по этому поводу, но даже изображать интерес было трудно. Иногда мысленно она возвращалась к минутам, предшествовавшим ее обмороку и болезни, и тогда внутри у нее поднималась глухая всепоглощающая печаль. Она чувствовала себя укутанной в одеяла старухой. А ведь ей еще не исполнилось двадцати лет.

Возможно, она и хотела бы обвинить во всем того, кто вскарабкался на ее балкон, но по совести не могла этого сделать. Он не заставлял и даже не уговаривал ее. Он просто показал ей шанс, а она им воспользовалась, естественно и не задумываясь. Другая женщина, может, постаралась бы отыскать его и рассказать о том, что он сделал, но ее передергивало при одной только мысли об этом. Нет, она потеряла здоровье, но не гордость.

Уголком глаза София заметила, что на палубе появилась ее мать. Она закрыла глаза и притворилась, будто спит. Осталось всего несколько дней, а потом она будет дома и сможет запереться в своей комнате, разжечь камин и сидеть у огня столько, сколько захочет. И на этот раз она обязательно убедится, что дверь на балкон крепко закрыта.

* * *

В белом свадебном платье, сложив на коленях затянутые в перчатки руки, она сидела на кровати и ждала, когда на лестнице раздадутся шаги и за ней придут, чтобы отвести ее к жениху.

Платье она сшила сама. Корсаж с высоким воротом был украшен кружевами и вышивкой, а талия подчеркнута множеством мелких складочек. В зеркале оно казалось даже чересчур изящным для ее крупной фигуры. Она знала, что Майкл считает такие платья непрактичными и вообще транжирством, но она шила его для себя, а не для него. Она работала над ним особенно старательно и в каждый стежок вкладывала надежду на то, что все у них получится и ей удастся идти по дороге, которую она сама выбрала. От фаты она отказалась. Замуж ей хотелось выйти с открытыми глазами.