Читаем Гнев богини Геры полностью

— Я не кривляюсь, — заныл он, хотя сознавал ее правоту, а потом весело рассмеялся, запрокинул назад голову и легонько стукнул ее затылком по ногам. — Ладно, не буду. Но почему ты возражаешь против стены? Я-то думал, ты согласилась, что она нужна.

— Верно, Геракл, — терпеливо сказала женщина. — Но всякий раз, когда ты возвращаешься домой, ты добавляешь к ней совсем немного, зато много сидишь со мной, мы разговариваем, ходим в селение, и дни проходят. — Она тихонько вздохнула. — Иногда слишком быстро. Слишком быстро.

— Ну и что же?

— Замолчи. — Она опять шлепнула его по голове. — Так вот, рано или поздно ты начнешь уходить сюда почти на целый день…

— Мама…

— Чтобы думать.

Он тотчас же понял правоту ее слов и опустил голову.

— Прости. Я не…

В ее голосе звучала нежность.

— Геракл, ты мой сын. Я слишком хорошо тебя знаю. Или у тебя что-то стряслось, о чем ты не хочешь мне рассказывать, или тебе просто не сидится дома. — Нежность сменилась легкой грустью. — И ты готовишься к новым странствиям.

Он повернулся, выгнув спину так, чтобы она могла видеть его лицо.

— Ты права.

— Я знаю.

— Я терпеть не могу, когда ты бываешь права.

— И это мне тоже известно.

Он стиснул ее лодыжку.

— Вообще-то…

Она подняла брови:

— Что «вообще-то»?

— Я не могу сказать, что мне не сидится дома. И ничего у меня не стряслось. — Он уставился на траву, выросшую возле стены. — На этот раз мне стало как-то тягостно. Трудно даже определить словами это ощущение. Тревожное предчувствие, что ли.

Она пошевелила пальцами, давая понять, что ей пора идти дальше. Потом они направились по редкому лесочку в сторону ее дома. Его радовало все — прохлада тени, солнечное тепло, дикие цветы, распустившиеся повсюду в лесу и на лугах после двухдневного легкого, но постоянного дождя.

— Ты беспокоишься из-за Геры, — сказала она.

Он уже собрался было ей возразить, когда неожиданно понял, что мать снова права. И все-таки это предчувствие он неправильно назвал тревожным. Тревоги в нем почти не было. Скорее ожидание. Оно появилось у него с тех пор, как коварная мачеха попыталась его убить. И это его действительно беспокоило. Хотя, конечно, в этом, возможно, и крылась причина, почему она ждала так долго и не делала больше никаких попыток — чтобы заставить его нервничать. В таком случае ему следовало вести себя более осторожно, но без ненужной скованности. Если, конечно, желание заставить его чувствовать себя скованным и стало причиной того, почему она так долго ждет, не делая новых попыток его убить…

Алкмена тихо рассмеялась и взяла его под руку.

— Не думай об этом так много. Иначе у тебя закружится голова.

— Слишком поздно, — пробормотал он, когда они вышли из-под деревьев.

Скромный дом Алкмены казался меньше, чем был на самом деле, из-за растущих над ним деревьев, которые защищали его от жарких и холодных ветров, от солнца и бурь. В саду, разбитом по одну сторону от дома, мать выращивала овощи, а также цветы, диковинная красота которых могла соперничать с теми, что выращивались профессиональными цветоводами вокруг Коринфа или Спарты.

Место уюта.

Место чистоты и покоя.

Когда они подходили к двери, Алкмена что-то пробормотала и подтолкнула его к длинной и низкой мраморной скамье, стоявшей в саду.

— Присядь. Когда обед будет готов, Плеофия тебя позовет.

— Что? — Геракл прикинулся оскорбленным. — Ты не хочешь, чтобы я сегодня приготовил обед?

— Сядь, — повторила она и дождалась, когда он сядет. — Насколько мне помнится, ты готовил обед вчера.

Он подчинился и поморщился, когда ему вспомнились слова Плеофии, служанки матери, которые она произнесла, увидев плоды его трудов на кухне. «Молодая женщина, — подумал он, — не должна даже знать таких слов, которые употребляют только солдаты».

Геракл виновато улыбнулся:

— Ладно. Я подожду.

Алкмена нагнулась и поцеловала его в лоб.

— И не волнуйся ты из-за Геры. Она сделает свое дело, когда придет время. Не раньше. И твои волнения ее не тронут. — Она поцеловала сына еще раз и пошла в дом, однако он все-таки успел уловить тревогу в ее глазах.

Она прекрасно понимала, что Гера не угомонится, пока не отправит его к Аиду; еще она знала, что он не успокоится, пока не расквитается за все с богиней, заставившей его убить своего друга Ифита.

И на эту месть может уйти вся его жизнь.

Но даже ее будет недостаточно, чтобы отплатить богине за ее коварство и злодеяния.

«Ладно, ладно, — отругал он себя, — не заводись. Ты сейчас вернулся домой, и матери не обязательно нести этот груз».

И это была правда. Всякий раз, когда он приезжал, она едва не рыдала от радости при виде его и от облегчения, что он все еще жив; а при каждом расставании изо всех сил старалась скрыть свои страхи и связанные с ними слезы. Она также изо всех сил старалась в его отсутствие жить нормальной жизнью, но, по свидетельствам его местных друзей, он понимал, что ее непрестанно терзает тревога.

Он также знал из бесед с ней, что она бывает в курсе всех его дел, потому что Зевс, его отец, взял себе за правило сообщать ей о них.

Это могло показаться утешительным.

Но на самом деле не утешало.