Читаем Глазами альбатроса полностью

У Энтони короткие темные волосы, резкие черты лица, в каждом ухе он носит по серьге. Сегодня на нем бусы из мелких ракушек, и он рассказывает мне, что вырос в Левиттауне на Лонг-Айленде. Левиттаун стал первым в мире пригородным жилым районом типовой застройки. По иронии судьбы новаторская концепция воплотилась в абсолютно безликом и стерильном образе американской мечты. Это сформировало современное представление о жизни в американском пригороде: ухоженная лужайка, пристроенный к дому гараж, забор из сетки-рабицы, автомобиль-универсал, изолированные спальные районы, культурное отчуждение, исчезновение понятия «центральная улица», гибель понятия «родной город», упадок семейного бизнеса и расцвет торговых центров. Я вырос недалеко от тех мест.

– Интересной такую жизнь не назовешь, – говорю я.

– Так и есть, – соглашается Энтони.

По его взгляду я понимаю, что у нас с ним много общего.

Стараясь лишний раз не тревожить птиц, мы как можно скорее переходим от гнезда к гнезду. Проверив порядковый номер на кольце у птицы, Энтони говорит:

– А эту я уже, оказывается, успел осмотреть. Зря только потревожил ее снова.

Его нежелание причинять птицам неудобства – еще одно свидетельство появления нового поколения биологов, более мягкого, доброго.

Более мягкого, доброго и физически подтянутого. Здесь не встретишь пивных животиков. Даже после долгих часов работы на свежем воздухе эти люди выходят пробежаться, катаются на велосипедах и играют в баскетбол. Кое-кто каждый день по полчаса прыгает через скакалку. Помощник управляющего Марк занимается гимнастикой. После вечерней пробежки они включают видео с записью тренировки, и вся комната заполняется молодыми аспирантами, которые выполняют упражнения, пока дежурный по кухне готовит ужин.

Сегодня очередь Марка стоять у плиты. Но перед тем, как взяться за ужин, он решает перевести дух и поднимается на крышу, чтобы понаблюдать оттуда за медленным вращением Земли, посмотреть на океан и поглядеть в подзорную трубу на китов. Я забираюсь на крышу вместе с ним. Марку 33 года, он успел поработать смотрителем во флоридском национальном парке «Эверглейдс» и на Гавайях. Мама Майкла – социальный работник, папа – юрист.

– Вряд ли родители рассчитывали, что из меня выйдет бизнесмен. Я такой, потому что я вырос в крошечном городке на болотах дельты Миссисипи. Мне нравится чувствовать себя частью природы, знать, что в моих костях атомы тех рыб, что я ловил ребенком в реке. В одиннадцать лет у меня уже была собственная лодка, на просторах дельты мне жилось свободно и радостно. Сейчас там все сильно изменилось. Интересно, как теперь развлекается живущая там детвора… Но здесь просто здорово, – говорит Майкл и разводит руки в стороны, будто хочет заключить в объятья весь атолл Френч-Фригат-Шолс.

Затем он поворачивается ко мне и продолжает:

– Со временем я стал лучше понимать, что хочу, как тогда, в юности, жить в окружении дикой природы, трудиться под открытым небом и всем телом чувствовать пульс жизни. Работая в «Эверглейдс», я заметил, что поведение птиц и аллигаторов меняется, стоит только уровню воды опуститься на считаные миллиметры. Мне нравится жить там, где ум и тело пребывают в согласии с окружающим миром. Города и модные рестораны я тоже люблю, но настоящее блаженство испытываю только в подобных местах.

Не прерывая своего рассказа, Марк принимается вновь разглядывать море в подзорную трубу.

– Смотрите-ка, там горбатый кит выпрыгнул из воды! – кричит Марк с крыши тем, кто внизу. – Я слежу за ним в подзорную трубу.

Несколько человек поднимается по лестнице. Я подношу бинокль к глазам. В лучах закатного солнца пущенный китом фонтан напоминает белый флаг, возвещающий о перемирии. Скоро на крыше собирается шесть человек, которые по очереди смотрят в подзорную трубу. Горбатый кит (Megaptera novaeangliae) описывает в прыжке полукруг и обрушивается назад в воду, а в небо взлетают огромные взрывы брызг. Эту картину видно невооруженным глазом. Кит совершает три больших прыжка, четыре. Мы громко кричим от восторга. Кит переворачивается и шлепает по воде длинным грудным плавником. В бинокль мне видно, как из воды, будто в замедленной съемке, появляются его гигантская голова и часть массивного тела, как он поворачивается и падает плашмя на живот, приводя океан в волнение.

Охваченный душевным порывом, Марк не в силах сдержать эмоций и кричит в бездонную синеву вселенной: «Ты прекрасна!»

Это поистине благословенное место, в котором царит жизнь – шумная, полная запахов, шелеста крыльев, суетного движения мускулов, кровяных телец и сухожилий. Давайте же кричать от удовольствия и полноты жизни! Созерцать самый что ни на есть настоящий мир. После четырех миллиардов лет эволюции он по-прежнему до краев полон жизненной энергии и продолжает стремиться к совершенству.

– Неплохой pau hana, – произносит Марк.

Я смотрю на него вопросительно.

– Pau значит «окончен», hana – это «рабочий день». Pau hana – «счастливый час».