Далеко не все из них хотели со мной говорить. Те погибшие бойцы и командиры, кто охотно делились историями и воспоминаниями — были скорее исключением, чем правилом. Многим было почти нечего рассказывать, их история была типична и трагична: едва прибыл на передовую, даже не успел толком пострелять в сторону врага, как попал под артналёт или бомбёжку. Мгновенная смерть или участь — раненным задыхаться в обвалившемся, засыпанном окопе. Точно, как у Твардовского: «…я не слышал разрыва, я не видел той вспышки, точно в пропасть с обрыва, и ни дна, ни покрышки…». Таких ребят было очень много…

Они все были разные. Одни — простые деревенские, с пытливым, практичным умом и смекалкой. Другие — городские, образованные, всё ещё кипит в них обида, что так мало успели сделать, мало принесли пользы, быстро и глупо погибнув.

Да, многие, в отличие от Бахарева Игорька, знали и понимали, что умерли. Попадались даже такие, чтобы были наслышаны о том, как обстоят дела у живых, у моих современников. Знали, чем сейчас дышит и живёт страна, какая ситуация в мире и прочее. Откуда информация? Так говорят, что нашептали «соседи» с гражданского кладбища, из тех, кто недавно умер. Ходят друг к другу, общаются. Ругаются даже меж собой.

Разные они все. Одни обижаются, что всё ещё лежат, никем не убранные, забытые, ненайденные. Таким обещаю, что поднимем их кости, родне сообщим. Не верят, — врёшь ты всё, говорят. Иные, наоборот, просят «не поднимать», не забирать их. Говорят, что не хотят от своих «съезжать», не хотят бросать товарищей — однополчан, что здесь же рядом лежат.

Встречал много и таких, кто обижается, что вроде и Победа есть, а их в ней нет. Не дожили, не увидели. Один материл меня, орал, что они умирали за городки и деревни, а мы или папаши наши допустили, что в Беловежской пуще в декабре девяносто первого — целыми республиками разбрасывались, одним росчерком пера.

Настоящие они все, с болью все, что стоит в живых глазах на мёртвом теле. Болит у них, когда слышат, что с жиру бесимся, что продвигаем культ самоуничтожения и деградации. В них было столько жизни, столько сил. Не дожили они своё, не смогли, не дали им…

Почти все просят меня о чём — то, каждый о своём. Тогда я ещё не знал, что одна просьба погибшего бойца запустит события, которые сделают всю мою прошлую жизнь неважной, несущественной. Просьба эта, даст жизни новый смысл и быстро подведёт эту же жизнь к финалу.

Глава 20

Это случилось, когда мы копали по местам боёв 235-ой стрелковой дивизии, что вела тяжёлые бои за Демянский выступ в 1942 и 1943 году.

Как обычно, нашли небольшой окопчик, зашурфились и через несколько часов добрались до останков двух красноармейцев. Парни пошли отдыхать, а я надел кольцо и направился «будить» бойцов.

Говорить со мной мог только один, у второго не было половины головы, видимо в неё попала немецкая разрывная пуля или срезало тяжёлым осколком. У парнишки остался только один глаз, часть носа, щека, да уголок рта. Единственное, что он мог — активно жестикулировать руками, да вздыхать, но вместо привычного звука, из горла раздавался влажный хрип и бульканье.

Второй, наоборот, бойкий и словоохотливый. Только я попытался его начать расспрашивать, как он сразу меня перебил:

— Слухай, паря, не об нас речь! Нечего тебе особо и поведать. Воевали, как все, не лучше и не хуже других, считай. Дело у нас к тебе есть, наслышаны ужо, ждали, когда до нас дойдешь. «Солдатский телеграф» — вещь надёжная, работает бесперебойно, как при жизни, так и после неё. Просьба у моего «соседа», — указал он рукой на несчастного, почти безголового, солдата. Видал, у товарища моего с лицом совсем не того, всё едало ему германец разворотил, а так бы он тебе сам всё рассказал.

Дело значится такое, «соседа» моего зовут Лепесток Юрий Михалыч, и он ищет дружка своего. Был у нас во взводе отличный парень — Родион Верхотурцев, жили они с Юркой душа в душу, не разлей вода, кашу из одного котелка ели, присматривали друг за другом, пока… Ну ты, паря, сам понял, чего тут молоть попусту.

Мы по нашему «телеграфу» узнавали о нём. Говорят, что нету его среди мёртвых, значит жив ещё курилка. Не может Юрка покоя себе найти, хочет уж очень узнать, как у дружка его дела, как жизнь сложилась? Ты, паря, коль найдёшь его, то Юрка просит привет ему передать и сказать, чтобы не корил себя за Юрку. Он поймёт об чём речь. Так и скажи ему: «Юра говорит, что не виноват он не в чём, так сложилось, карта так легла…». Запоминай: Верхотурцев Родион Фёдорович — боец 235-ой стрелковой дивизии. Он сам — ленинградец, может поможет это тебе в поисках.

— Понял, постараюсь, сделаю всё что смогу! Обещаю! А о вас, братцы, передать весточку родным?

— Не, — махнул рукой боец, — у Юрки нет никого, в войну все погибли, в оккупации под немцем. У меня тоже никого, я сирота, детдомовский. Ты и кости наши пока не тревожь, браток. Потом, как весточку обратную Юрке от Родиона принесёшь, там уже и займёшься нашим «переселением».