Читаем Глаза войны полностью

Немцев не копаем, Бирхоффу нужны только истории красноармейцев. Найдя останки, я пытаюсь «установить контакт», а мои напарники курят, отдыхают и принимают пищу. Со стороны, для них, я как будто разговариваю сам с собой: жестикулирую, смеюсь, спрашиваю, улыбаюсь, плачу, веду себя, как буйнопомешанный. Они не удивляются, они знают.

Следующий день — перерыв, отводится на отдых, написание и отправку истории старому нацисту. Если он успевает в течение дня изучить текст, то приходится ещё и отвечать на его вопросы, рассуждать, уточнять. Иногда мне казалось, что старику не под силу каждый день перелопачивать тексты и вникать в их смысл. Он должен уставать, да и мозги не такие уже ясные. Может за него это делают другие? Может у него там целый аналитический центр? Возможно, что и сам ведёт со мной переписку, он нетипично бодрый и живёт долго. Кроме кольца обладает другими оккультными «примочками» и секретами нацистов? Возможно.

Может ищет что — то конкретное? Не исключено, что места, выбранные Дамиром для «копа», не случайны. Есть какая — то система? Если и есть, то пока её не обнаружил. Дамир в целом, прав — если бы не истлевшие и ржавые вещи, то может показаться, что война в этих местах была недавно. Столько всего осталось, столько людей всё ещё здесь лежит.

Постоянно грузить себя вопросами и впадать в паранойю было некогда. Мы работали, много работали, на износ. На почве усталости и раздражения — часто ссорились. Их взбесило, когда сказал, что буду саботировать всю нашу работу, если они не позаботятся о передаче останков родственникам, тех бойцов, чью личность нам удалось установить, и о перезахоронении на воинских кладбищах и мемориалах, тех чьи не удалось. Сказал Дамиру, чтобы привлекал своих старых товарищей и знакомых по поисковому движению, для того, чтобы они «поднимали бойцов», из раскопанных нами братских могил, окопов, блиндажей. Они перезахоранивают, а мы копаем и идём дальше.

Дамир начал возмущаться, что это лишняя работа, и мы вообще здесь на нелегальном положении, нельзя привлекать лишнее к себе внимание и тому подобное. Я сказал, что какой — то гнилой у него патриотизм выходит, только на словах и лозунгах. Если его друзьям некогда, и они сейчас все занятые и работящие, то готов заплатить им за этот труд, из тех денег, что мне перечисляли банкир и немец.

В случае если Дамир с Юрой будут стоять на своём, то я звоню Валентину и пишу Бирхоффу — пусть ищут себе другого «медиума». Вот тогда посмотрим, когда Юра сможет отработать свои долги и где Дамир найдет астрономические суммы денег для лечения сына. Жёстко? Вполне. Они сами не оставили мне другого выбора.

Они так сильно упахивались и через месяц стали выгорать, что даже перестали собачиться друг с другом. Нашли для себя другое занятие — оба стали тихо меня ненавидеть. Да и чёрт с ними, если они выгорали физически, то я морально.

Правильно говорят, что человек может приспособиться почти ко всему, а мозг и глаза привыкают. Привык и я к нашим мёртвым братишкам, к нашим пацанам и мужикам из всех уголков необъятного Советского Союза, кто нашёл смерть здесь под Ленинградом, в попытках прорвать блокаду.

Они шли, ползли и бежали в едином порыве, по колено в снегу, грязи и крови. Многие из них готовы были ползти и на культях, чтобы только докинуть гранату до окопа где сидит враг, готовы были упасть грудью на его пулемёт, упасть и придавить, задушить, загрызть самого фрица. Если это только даст хотя — бы шанс на прорыв тех, кто уже наступает по их следам. Если это даст хоть малейшую надежду, что кольцо блокады станет не таким плотным и в город доедут дополнительные сто грамм хлеба. Сто грамм хлеба для одних, чтобы не умереть с голоду и смерть для тех, кто шёл на немецкие позиции. Сто грамм на жизнь. Кто-то скажет, что обмен неравнозначный, а другой скажет, что этот подвиг невозможно переоценить и мы всё ещё не в силах полностью его осознать.

За эти дни я сильно похудел, лицо вытянулось и заострилось, голова, после каждого общения с погибшими, раскалывалась неимоверно, глотал таблетки горстями. Каждый день я был вымотан. После рассказа погибшего братишки, возвращался, как после атаки. Все эти дни, я вместе с ними, через их воспоминания — брал эти высотки, мёрз с ними в окопах, горел в танках, делил последнюю банку тушёнки и последний сухарь.

Быстро ушла брезгливость и неприятие, научился спокойно видеть и воспринимать: безногих и калечных, обгоревших, израненных — с простреленной и резанной осколками брюшиной, из которой падают кишки.