Читаем Глаза смерти полностью

Шли молча. Не знали, удастся ли заполучить глобус, да и вообще сохранился он или отправился на свалку вслед за остальным хламом из сарая. Впрочем, Максим надеялся на бережливость новых хозяев, так как глобус был красивый и, конечно, не самый дешёвый.

– Значит, продали, – заметил Дима.

– Могли.

– Тогда будем искать покупателя, – отозвалась Кристина.

Максим на всякий случай взял пять тысяч из денег, отложенных на фотоаппарат. Готов был выкупить глобус. Когда Дима предложил свою помощь, отказался от неё.

Дедушкин дом построили в конце девятнадцатого века, а к первой революции успели разделить на две части: в одной жили хозяева, Шустовы, а в другой – квартиранты. По словам дедушки, среди съёмщиков в основном были евреи, приезжавшие отдохнуть на Волге. Агафья, четыре раза прабабушка Максима, встречала их свежей выпечкой и травяным чаем.

К тому времени, как в доме поселился Максим, гостевая сторона пришла в запустение. На две расположенные в ней просторные комнаты уходило слишком много дров.

Отчества Агафьи дедушка не знал, а в остальном всех родственников называл полным именем. Гордился своей фамилией. И сына своего, Шустова Сергея Владимировича, любил. Заболев, ждал, что тот приедет. Когда боль и лекарства ввели дедушку в беспамятство, мама придумала говорить ему, что Серёжа приезжал буквально вчера, сидел у кровати и рассказывал дедушке о своих поездках по дальним странам. Владимир Георгиевич верил и радовался. А Максим стоял, оцепенев, в дверях и плакал.

Остановились у калитки. Во дворе никого не было. Кристина и Дима разошлись вдоль забора, надеясь высмотреть хозяев, а Максим остался на месте. Гнал от себя воспоминания.

Внешне дом почти не изменился. Новые владельцы покрасили его в зелёный цвет, подвели рамы белыми полосами, кажется, переложили металлочерепицу, но за каких-то шесть лет краска успела потемнеть, а местами облупиться, показав под собой старый коричневый слой, – словно грунты «Особняка на Пречистенке», в трещинах которого реставратор Савельев разглядел скрытую первоначальную картину Берга.

Максим прошёл вслед за Кристиной. Обогнул дом с западной стороны. Через зелень молоденьких берёз разглядел купола стоявшей неподалёку церкви Троицы. Там отпевали дедушку. Он и креста никогда не носил, и крещёным, кажется, не был, но церковь эту любил, заглядывал в неё по выходным. Собственно, в будние дни она почти не открывала своих ворот, и постоянного прихода тут давно не собиралось.

После семнадцатого года церковь отдали под сапожную мастерскую, и она долгое время стояла невзрачная, растрескавшаяся, но теперь, в отличие от церкви Успения, ожила: стены ей отбелили, купола подновили и выкрасили в чёрный цвет.

У дедушки было три сестры и брат. Они все умерли ещё до рождения Максима. Брат детей не оставил, а сёстры, выйдя замуж, сменили фамилию. Так что Шустов из всей семьи остался один – Максим. Правда, мама говорила о дальних родственниках, живших не то в Канаде, не то в Новой Зеландии. Отец как-то пытался с ними связаться, но из этого ничего не вышло. И дедушка умирал с грустью о том, что Шустовы все вывелись. Хотел бы и после смерти остаться здесь, возле семейного дома, но хоронить его пришлось за десять километров отсюда, на Осташинском кладбище.

Когда-то при церкви Троицы было своё кладбище, но его разобрали – плиты сняли, а гробы оставили гнить в земле. Вместо крестов высадили берёзовую рощу. Впрочем, роща ещё толком не разрослась, как её отдали под дачные участки. Максим с весёлой грустью увидел, что пока желающих построить дом на старых могилах не отыскалось и берёзы стояли нетронутые.

– Ну что? – спросила Кристина. – Может, позвать?

Максим напомнил себе, что нельзя отвлекаться на воспоминания. Не сходя с места, окрикнул хозяев:

– Есть кто дома?

В долгой тишине ждал ответа. Одновременно боялся и надеялся его услышать.

Никто не ответил.

Вернулся к калитке, возле которой уже караулил Дима, и позвал ещё раз. На соседнем участке вяло гавкнул пёс – даже не выглянул из будки, просто обозначил своё присутствие, не более того.

Максим рассчитывал в субботу застать хозяев, но ошибся.

– Будем ждать до вечера? – поинтересовалась Кристина.

– Может, они на выходные уехали, – Дима постучал тростью по забору.

– Нет, никого мы ждать не будем. – Максим привстал над калиткой, опустил за неё руку.

Нащупал щеколду. Дёрнул её за рычажок.

– Ты уверен? – с сомнением спросил Дима.

– Тебе лучше тут подождать.

– Ещё чего!

Втроём зашли во двор. Максим на всякий случай опять позвал хозяев.

Двор во многом изменился, и всё же было непривычно идти по нему с такой опаской.

На дальней стороне участка, сразу за огородом, виднелся старенький уазик – зелёный с проплешинами ржавчины. Рядом, прислонённые к нему, стояли листы шифера, а на крыше уазика возвышались два покрытых клеёнкой бидона. В остальном двор был ухоженным и расчищенным. Именно это напугало Максима больше всего.

Сарай остался на месте, но его обтянули пошловатым пластиком светло-коричневого сайдинга.