Читаем Глаза смерти полностью

Поехали на субботнем фирменном «102Я». В поезде обсудили дальнейшие действия, ведь в случае успеха ещё предстояло как-то выйти на людей Скоробогатова. Однако тут проблем не предвиделось. Максим знал, к кому обратиться.

– Покачалов, – догадался Дима.

– Именно.

– Надо думать, он обрадуется, если ты опять заявишься к нему в «Изиду».

– Это точно.

Дедушкин дом стоял на окраине села Норское, теперь формально считавшегося северо-западной окраиной Ярославля. Максим прожил здесь меньше двух лет и всё же считал эти места по-своему родными.

Дедушка всегда любил свой дом, любил Волгу. И своему сыну, отцу Максима, завещал жить здесь же, хотя к нашим дням Норское, как и сама Волга, обмельчало. Отец любовь к этим местам не разделял. И чем сильнее становилось запустение родного села, тем нестерпимее оказывалось желание покинуть его, наконец увидеть остальной мир, которым так беспрекословно пренебрегал Владимир Георгиевич.

Максим же с интересом слушал дедушкины рассказы о семье Шустовых, и эти воспоминания заменили ему примечания и мысли, выписанные на полях в книгах Корноухова, позволили без отвращения называть себя Шустовым и в своё время заставили отказаться от маминого предложения сменить фамилию. Чем слабее становился дедушка, тем больше уходил в марево давно минувших лет, и Максим погружался туда вместе с ним: в послевоенные годы – Владимир Георгиевич родился в августе сорок первого – и в годы дореволюционные, когда тут родился прадед Максима.

Тогда село было иным. По волжским деревням жгли Масленицу – отблески костров играли по берегу, и весну встречали весельем шумных плясок. На Пасху четыре церкви Норского Посада облачались в мерцающую сеть разноцветных фонариков, своей непривычной красотой завлекали и до онемения зачаровывали местную ребятню.

В апреле по Норскому от дома к дому бегали мальчишки. Кричали: «Лёд пошёл! Лёд пошёл!» Волга просыпалась от зимнего сна, и сельчане, отказавшись от других дел, торопились на берег, чтобы увидеть, как по реке тяжёлым галопом, сшибаясь и теснясь, выскальзывая одна на другую, идут серые громадины льдин. Волга шипела, трещала – утробно, зловеще. Её воды поднимались к высокому берегу Норского, выгрызали целые куски из земляного яра, уносили сломки и выворотни берёз. Но сельчане не расходились. С восторгом следили за происходящим и по-своему сетовали, глядя, как ломаются снежные тропы, по которым они ещё утром ходили на другой берег, – на льдинах до сих пор виднелись их недавние следы.

К лету на Волге, чуть ниже села, сколачивали деревянные купальни с дощатым, на полтора метра опущенным в воду полом. По реке мимо Норского плыли «Князь Михаил Тверской», «Юрий Долгорукий». За буксирами шли нефтеналивные баржи, на которых крупными буквами значилось: «НОБЕЛЬ». Навигация не прекращалась до первых льдов, и у каждого из пароходов был свой особенный голос. Прадед Максима наряду с другими мальчишками всякий раз спорил, стараясь по одному только гудку заранее определить имя и владельца подплывавшего судна.

Прадеду едва исполнилось семь, когда мимо Норского, направляясь из Углича в Кострому, волжским пароходом плыл Николай II. В ознаменование трёхсотлетия царской династии на палубе того парохода стоял оркестр – без отдыха, не прерываясь, играл бесконечную вереницу маршей. А люди по берегам, среди которых были и прапрадед, и прапрапрадед, и четыре раза прабабка Максима, приветствовали Николая не то праздничным, не то шутливым криком, подкидывали шапки, шли ещё, сколько хватало сил и усердия, вдоль берега и никак не могли насмотреться на праздничный ход.

С тех пор многое изменилось. Не было шумной Масленицы, разноголосых пароходов, красочных фонарей на Пасху, да и церковь Успения, стоявшая по другую сторону реки Норы, до того обветшала, облупилась, что вовсе терялась за ветками деревьев. За домами ближайших сёл поднялись новые фабричные трубы, а Волга оскопилась и замерла – шлюзы Рыбинского водохранилища успокоили её течение. Лёд теперь сходил тихо, почти неприметно, никого из местных жителей не привлекал.

Максим без труда нашёл у вокзала нужную маршрутку. Ехать, правда, пришлось с пересадкой, но через полчаса они уже вышли в Норском, в сотне метров от дедушкиного дома.

Максим с грустью осмотрелся. Людей на улице не было. В кустах взволнованно кричали воробьи. Они терзали ломоть вымокшего хлеба и лишь ненадолго отвлеклись от своего пира, когда Дима спугнул их тростью.

По небу тянулись жгуты серых облаков, и не удавалось понять, готовится вечерний дождь или же, наоборот, скудеют дневные тучи.

Сойдя с битого асфальта, Максим пошёл прямиком к дому, повёл всех по грязи. Приходилось наступать на кирпичные осколки и доски – они лежали здесь старым мусором и постепенно срослись в некое подобие гати.

Пахло помойкой.

Под осиной стоял пьяный, весь перепачканный мужчина. Он что-то бормотал, и густая слюна тянулась от его губ к зелёной куртке. Кристина посмотрела на него с нескрываемым отвращением.