Читаем Гилгул полностью

– Подпишешь, Сашук, – равнодушно пообещал Костя. – Еще оттаскивать от стола придется, ручку из пальцев вырывать. – Посмотрел на часы. – Что-то заболтались мы с тобой. Девять. Профессор-то должен бы подойти уже. Саша закрыл глаза. Он думал. Ему надо было очень быстро думать и принимать решения. Они убили Юлю. Кому-то из двоих «Ангелов» это стало выгодно? Леонид Юрьевич хотел, чтобы Саша убил Татьяну. Значит, смерть Юли нужна Потрошителю. Так? Судя по всему. Тогда понятно, из-за чего вся эта свистопляска с арестом. Впрочем… нет, насчет Святой земли он забыл. Как же Потрошитель его убьет, если он, Саша, будет сидеть на Петровке, в камере? А если… Что-то тут не клеится. Леонид Юрьевич соврал? Если бы Сашу не арестовали, он бы, допустим, убил Татьяну. Саша запутался в собственных рассуждениях…

– Добрый день, профессор, – услышал он словно сквозь вату голос Кости. – Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Давайте пока заполним протокольчик. Документик ваш позвольте, я данные спишу. Благодарю… Костин голос мешал. Он был ядовит и отравлял душу. По капле. Мягкой вежливостью обвивался вокруг сердца и сдавливал его, замедляя биение и призывая смерть. Саша вздохнул поглубже, стараясь успокоиться. Ему нужно отсюда выйти. Выйти, чтобы исполнить то, что он должен исполнить. У него еще есть время. До вечера. «Интересно, – подумал он отстраненно, – что означает слово «вечер» в понимании Леонида Юрьевича? Семь? Восемь? Девять часов? Позже? Или, наоборот, раньше? Нет, раньше девяти вряд ли. Они разговаривали в девятом часу и Леонид Юрьевич сказал, что у Саши в запасе сутки. Значит, будем считать, девять. К девяти Предвестник должен быть мертв». В эту секунду Саша понял, что именно подразумевал Потрошитель, когда говорил об Апокалипсисе. Боль и ужас Адмы. Вот такие Кости везде. Левиты. Они все левиты. Служители ужасного Бога! На каждом более-менее значимом посту. Пугающие и боящиеся. Пугающие тех, кто внизу, и боящиеся тех, что сверху. Трех всадников. Белого, рыжего и черного. А те боятся стоящего над ними. Четвертого всадника. Всадника бледного, имя которому Смерть. У каждого из четверых будет свой страх. Страх повсюду. Страх, когда человек боится жить и вместе с тем боится умереть. И пришедший ЗА НИМИ шестой ребенок. Имя ему Ад. Ужасный, всесильный Бог, которого боятся все, в том числе и Предвестник. Тотальный страх. Страх, достигший абсолюта, ставший принципом существования. Это и будет Ад. Самый настоящий. Апокалипсис. «Зверь». Слово-аллегория, выражающее степень ужаса, испытываемого по отношению к тому, кто придет шестым. Саша должен выполнить свой долг. Он обязан спасти души, которые еще можно спасти. Ради этого он и шел сквозь время, ради этого умирал и воскресал, чтобы снова умереть. Саша открыл глаза.

– …узнаете этого человека? – спрашивал Костя, указывая на него.

– Э-э-э… Мне кажется, это тот самый юноша, с которым мы посещали одного… э-э-э… несомненно, больного молодого человека, содержащегося под охраной в Институте Склифосовского. Но, должен заметить, с момента нашей встречи внешность его претерпела весьма значительные изменения, причем далеко не в лучшую сторону.

– Он упал, – объяснил Костя, улыбаясь.

– Что? – Профессор повернулся к нему и рассеянно кивнул, вновь посмотрев на Сашу. – Может быть. Хотя… Знаете, я вам почему-то не верю.

– И правильно делаете, – засмеялся Костя. – Правильно делаете. Кто же верит сотруднику правоохранительных органов? Здесь же работают одни лгуны. Верно, профессор?

– Ну зачем же так однозначно, – смутился тот. – Просто юноша может не сказать вам правды, исходя из личных соображений, например, в том случае, если его побили сокамерники.

– Что-то я не пойму вас, профессор. – Костя поднялся, обошел стол, сел прямо на крышку так, чтобы быть вплотную к посетителю. – Во-первых, откуда вам известно, что данный, как вы выражаетесь, юноша, содержится под стражей? Во-вторых, вы что, хотите сказать, будто сотрудники правоохранительных органов попустительствуют рукоприкладству во вверенных им исправительных учреждениях? Так, по-вашему, получается? – Он слегка повысил голос, не до крика, но ровно настолько, чтобы профессор понял: страж порядка недоволен его ответами.

– Я только хотел сказать… – нерешительно произнес профессор, переводя взгляд на Сашу, словно спрашивая: «Что здесь происходит?» – Знаете, молодой человек, – добавил он, – судя по вашей манере вести беседу и по тому, что царапины на лице этого юноши, – кивок в сторону Саши, – совсем свежие, у меня такое ощущение, будто я перенесся лет на пятьдесят назад. Во времена НКВД Ежова и Берии.

– Очень уместное замечание, профессор, – лицо Кости напряглось и помертвело. – А вам известно, что этот «юноша» убил шесть женщин и собственноручно удавил своего коллегу по работе?

– Как? Не может этого быть.

– Может, профессор, все может быть. Последняя его жертва – ваша студентка. Юля Ленина. Помните такую?

– Разумеется, помню, – потерялся профессор. – Но то, что вы говорите, это… абсолютно невозможно. Я вам не верю.