Читаем Генерал Корнилов полностью

Столыпин, возглавивший после Витте русское правительство, чем-то напоминал Кутузова, принявшего командование армией России в борьбе с Наполеоном. Именно Столыпин отважился прекратить позорное отступление властей перед нахальным неприятелем. Приняв вызов, он перешел в решительное наступление. Само собой, враг не замедлил сосредоточить на нем всю свою злобу. Страшный взрыв на столыпинской даче грозным эхом раскатился по всей России. Взрывом убило 37 человек. Покалеченными оказались сын и дочь Столыпина. Сам Петр Аркадьевич, поднявшись из обломков, мужественным голосом произнес свое знаменитое: «Не запугаете!» Он знал, что его обязательно услышат те, кто подготовил этот чудовищный взрыв. Приняв их вызов, Столыпин ответил тем, что ровно через две недели провел закон о военно-полевых судах. Вместо позорного виляния, задабривания, заигрывания с убийцами он смело употребил власть государства. «Если враг не сдается, его уничтожают!»

Война пошла в открытую.

Простой народ России поддержал своего премьер-министра. В каждой губернии, в каждом мало-мальски значительном городишке возникали отделения «Союза русского народа», «Союза Михаила-архангела». С такой поддержкой Столыпин стал настоящим вождем огромнейшей страны.

Если бы на русском троне находился такой же человек!

К сожалению, император Николай II смотрел на главу своего правительства с откровенною опаской. Русский самодержец искренне считал, что судьбы народов вершатся на небесах, и веровал: «Все в руце Божией!» И такая инертность, такое безволие принесли России горе. Враг наглядно доказал, что дела земные целиком и полностью находятся «в руце человеческой».

Американский банкир Якоб Шифф, организатор и вдохновитель японской агрессии против России, отсчитал на убийство Столыпина полтора миллиона долларов. (Вскоре он «отстегнет»еще 12 миллионов уже на свержение самого правительства России.)

В период охоты террористов на Столыпина бойкие перья журналистов без всякого зазренья совести раздували миф о России как о вместилище всего нечистого и злого, всего, что изобретено сатаной. Страна, защитившая и пригревшая на своей груди десятки угнетаемых народов, была объявлена зловонным застенком, тюрьмой народов, а ее император – тупым и злобным палачом. Так создавалось широкое общественное мнение.

Россия и ее выдающиеся деятели, по сути дела, были объявлены вне закона. Потому любой удачливый выстрел террориста приветствовался всей «прогрессивной общественностью» как еще один шаг к свободе и демократии.

Столыпин мог быть застрелен на киевском вокзале. Царь со свитой, покинув поезд, уехал в резиденцию и оставил своего премьер-министра на вокзале одного. Петр Аркадьевич вышел на подъезд, огляделся и пошел нанимать извозчика. Злоумышленники могли без всяких помех подойти к нему, выстрелить и скрыться. Еще два года назад они так и поступили бы – желанная дичь сама давалась в руки. Однако на этот раз их планы были иными. Террористам было уже недостаточно простого убийства, они решили устроить своему злейшему врагу публичную казнь напоказ как библейскому Аману.

На следующий вечер царская семья и весь двор находились в киевском театре. Давалась опера «Сказка о царе Салтане». Переполненный зал сиял: придворные мундиры, фраки, оголенные плечи красавиц, ордена, бриллианты. В полном составе присутствовал дипломатический корпус… Во втором антракте из восемнадцатого ряда поднялся молодой человек во фраке и направился не в фойе, а стал пробираться вперед, к сцене, где лицом к залу стоял Столыпин и беседовал с министром двора Фредериксом и военным министром Сухомлиновым. Агенты' охраны, которыми был переполнен театр, не остановили молодого человека. Приблизившись к беседующим государственным деятелям, террорист Мордыхай Богров вынул браунинг и спокойно всадил в грудь Столыпина две пули. Убив ненавистного Столыпина, казнив его на глазах громадного стечения самой изысканной публики, вдохновители террора как бы выкрикнули грозное предупреждение: «Мы сильны… Трепещите!»

Короче, снова нагнеталась атмосфера совсем недавнего 1905 года. Снова каждый так и эдак перетолковывал набивший всем оскомину «еврейский вопрос».